|
Огородник перекрестился и вздохнул. Митрич сказал: - Не в монастырь, а похуже. Мы-то все знаем... Слуги-то все тайности ихние больше царя знают, да молчат. Вот и я помалкиваю... Хозяин лукаво усмехнулся, налил тминной. - А ну, за великого молчальника, за Федора Митрича выпьем здравицу! Выпили. Митрич, зажав в горсть бороду, таинственным шепотом сказал: - Намеднись Лизка самого-то по щекам хлестала, три оплеухи нанесла... Ну какой же это, к свиньям поганым, царь? Бывало, Петр Великий, дедушка-то его, сам всех по зубам бил. Вот это царь!.. А этот хоть и внук, а дерьмо. Тот куст, да не та ягода. Дурак не дурак, а захлебнувшись. - Царь! Царь! - послышались на улице резкие выкрики. А комнату ворвались ребятишки: - Батеньки! Царя везут! Все бросились к окну, распахнули настежь. 2 - Эвот, эвот Корф катит, генерал-аншеф, полиции начальник, - тыча пальцем в пролетевшую тройку, пояснил мясник Хряпов. - А с ним рядом на лошаденке скачет евонный адъютант Болотов, большого ума барин. За Корфом пронеслась другая тройка, за ней третья - пыль столбом, вслед их взвод конных голштинцев, затем на паре гнедых в открытом лакированном экипаже Петр с Елизаветой Воронцовой, следом за ними еще две тройки с девицами и хохочущими офицерами, сзади опять взвод голштинских драгунов на чистокровных скакунах. Драгуны в светло-голубых с белыми отворотами мундирах и в больших с крагами перчатках формы Карла XII. По обеим сторонам всполошившейся улицы бежал простой народ, громко крича кто "ура", кто "дурак"; в воротах, на перекрестках, овеваемые облаками пыли, тоже толпились праздные зеваки. Вдруг веселый шум толпы покрыли пронзительные озорные голоса: - Эй, Лизавета! Не на свое место уселась! - Ура Катерине Алексеевне!.. Ура!!! - Глянь, братцы!.. Новая государыня... Царская присуха... - Га-а-а!!! А подать сюда!.. - вопила конная полиция, надвигаясь на толпу. - Где крикуны, где они?.. Га-а-а... - улыбаясь во все лицо, не страшно грозили полицейские нагайками. - Ура-а!!! Ура!.. Дура-ак!.. Но все промчалось, прогремело, все заволоклось плотной тучей пыли. Только собачий лай стоял да кибитка протарахтела сзади. На кибитке подпрыгивает сундук, в нем что-то брякает, как сухие кости. Возница, надвинув шляпу на глаза, постегивает лошаденок и свистит. - А это наш Наумыч, - продирая осовелые глаза, мычит пьяный Митрич. - Глиняные трубки за царем везет. Для раскура, значит. А царь поехал на веселую пирушку к дяде за город... - К принцу Жорже? - Пошто к Жорже... К Петру Голштейн-Бекскому... У царя дядьев-крохоборов не обери-бери... Хватаясь за стены, Митрич едва дополз до дивана, повалился и заснул. Хозяин сел к столу, спросил огородника: - На много ль тысяч сделку с двором ладишь повершить? - Да тысяч десятка на полтора, а то и больше. Ведь я первый раз здеся. У меня на огородах капуста, лук, огурцы, морковь. Да вот второй год к кофеям цикорий развожу, уродился добрый. А огороды у меня огромадные... - Доведется тебе, землячок, тысчонку на смазь в дворцовой конторе выбросить, как говорится, барашка в бумажке. - Ой. |
