Я стал жить в основном ради того, чтобы снова побыть с ней… увидеть ее.

Мне было с ней так хорошо.

Мы были с ней в этот раз на диване, закутавшись в белое, шерстяное легкое одеяло. По сторонам она поставила две толстых свечи. Свечи горели, отражаясь в пасмурном окне — за окном бушевал шторм. Непогода… Мне было так хорошо. Так неизъяснимо прекрасно, тепло, легко… Я так был благодарен Аделаиде, и уже не знал, как выразить эту благодарность. Как выразить любовь. Я то и дело принимался целовать Аделаиду, и она стала уже легонько отстранять меня. Мы просто лежали рядом. Почти единое целое, почти одно теплое, полное любви тело.

Это самое лучшее в мире, понял я. Это и есть любовь. Таро, я знаю, у тебя так ничего и не было с Лиллой… да и что там могло быть, в Общине, в общежитии, воровато оглядываясь на дверь — не войдет ли кто… Ты так и не узнал, так вот — я узнал это за тебя. Вот это — любовь. Лучше этого нет ничего на свете… Ради этого стоит жить. Только ради этого.

Я вдруг испугался, что Ада исчезнет снова… только не сейчас. В такую погоду даже на флаере опасно… нет.

— Ты не исчезнешь? — спросил я.

— Почему ты об этом все время спрашиваешь? — усмехнулась она.

— Я боюсь… боюсь, что ты опять уйдешь.

— Глупый. Бояться не надо, — произнесла она лениво. Не надо — но как же? Я стал гладить ее плечи и грудь. Мне так хотелось сделать для нее что-нибудь хорошее… Аделаида капризно повела плечом, слегка отодвинулась. Да, пожалуй, она права… хватит уже на сегодня…

— Может быть, принести чаю? — предложил я шепотом.

— Я не хочу, — сказала Аделаида. Мы лежали рядом. Молча. Потом она снова стала меня ласкать.

…Я даже не думал, что это может получиться снова. Но у нас получилось… Я смотрел в лицо Аделаиды, блаженно застывшее, в полуулыбке. Проводил пальцем по тоненьким бровям.

— Ты знаешь, — я задыхался от любви к ней. Я просто умирал от любви. Да, Таро, это так хорошо, просто смертельно хорошо. — У меня была когда-то девушка. Там, на Анзоре. Нет, ты не подумай, у меня с ней не было ничего. У нас это вообще было сложно…

Аделаида меня не перебивала. И я все ей рассказал про Пати. Может быть, и не надо было, подумал я уже потом. Аделаида ничего не говорила о себе, но и обо мне ничего не спрашивала. Но я уже не мог в тот момент удержаться, мне хотелось рассказать ей все. Вывернуть наизнанку всю душу, все вытряхнуть, отдать ей — на. Поступай, как знаешь. Я весь, весь твой… Я рассказал ей, что сам не знаю, любил ли Пати. А сейчас понимаю, что наверное, нет. Я мог бы ее полюбить, наверное… она на тебя очень похожа. Мог бы. (на самом деле я приукрасил — не так уж похожа. Ну, тоже черненькая, маленькая, но на этом сходство и кончается). Но между нами там воздвигают столько глупых, ненужных преград… И Пати. Наши отношения с ней только начали развиваться. Но я должен был бежать. И я рассказал Аделаиде о нашем побеге. Вкратце. Мне почему-то очень не хотелось рассказывать ей про всякие ужасы. Зачем? Я просто вкратце сказал, что мои друзья погибли. А я дошел. Зато я рассказал о родителях… о детстве… всякую чушь, которую обычно и не вспоминаю. Как мы во всадников Цхарна играли. Сны, которые мне в детстве снились. Сам не знаю, что со мной случилось. Какой-то словесный понос. Аделаида же слушала молча, иногда улыбаясь или кивая, иногда мне казалось, что она вовсе не слышит того, что я говорю.