А вот теперь — не из-за слов Оливии, конечно, просто как-то само собой мне начинало казаться, что может быть, я приобрел больше, чем потерял.

Может, было бы хуже, если бы Ада не оставила меня. Я чувствовал — это уже навсегда. Я вспоминал эти наши последние фразы. Ведь она сказала «Прощай, ско!» (а она внимательно относилась к словам, и не сказала бы «прощай», имея в виду «пока») — именно после того, как я пообещал посвятить ей всю мою жизнь, все отдать… она испугалась? Да, конечно, она испугалась. Теперь я это понимал.

Ей вовсе не нужна была вся моя жизнь. К тому же она боялась, не потребую ли я ее жизнь взамен…

Но что было бы, если бы она приняла мое служение? Нет, я еще не верил, что было бы хуже… утрата была слишком горькой. Но трезвый разум начал уже нашептывать мне: оставь.

Она не дала своего адреса и даже, возможно, настоящего имени — ну и оставь, она поступила мудро. Она не для тебя создана, красивая дикая кошка. А ты — всего лишь полицейский пес, готовый броситься в бой за своего хозяина. Как ты жил бы с ней?

Я вспомнил чувство, возникшее в звездолете, после того ужасного испытания, когда мне самому пришлось вести корабль… внезапное понимание, что ничего хорошего, интересного, романтического на самом деле в нашей работе нет — но что я больше не смогу жить без этого риска и без этих приключений…

— Я птица большая, сильная… но на голову дурная.

Оливия рассмеялась. Она, видно, знала этот анекдот.

В порыве чувств легко наобещать человеку… а как потом жить с ним будешь? Нет, может быть, и лучше так, как вышло.

Странно, но мне вдруг стало легко. Как будто вытащили занозу. Может быть, это потому, что Оливия сформулировала словами разницу между мной и Адой. То, чего я в Аде не понимал…

Я вдруг увидел ее как на ладони. Никакой особенной тайны в ней нет. Во мне, и то больше тайн. Она просто избалованная кошечка, выросшая в уютных, стерильных квиринских условиях… возможно, были в ее жизни беды (я вспомнил нарисованный образ бедной сиротки), но их близко не сравнить, например, с моими проблемами — я рос тоже без родителей, но я-то знаю еще, что такое голод, и что настоящая боль, и холод, и страх. А скорее всего, и душевных бед никаких у нее не было. Выросшая в сытости, не желающая никому послужить, никому помочь, живущая для себя и возведшая это в принцип. Не просто трусливая, а считающая, что трусость — высшее достоинство человека. Не просто эгоистичная, а считающая это высшей добродетелью.

Но представление это мелькнуло на какой-то миг и заменилось болью… я все равно хотел ее видеть. Какой бы она ни была. Какая разница? Это Ада. Моя Ада. Я должен быть с ней.

— Тебе было бы с ней тяжело, — утешающе сказала Оливия. — О! Смотри! Карен, иди сюда! — крикнула она.

Карен оказался очень симпатичным, высоким, правильно сложенным мужчиной, явно старше Оливии лет на восемь. Вместе они выглядели замечательно. Я даже залюбовался. Только странно немного было… неужели Оливии хорошо — вот с таким человеком?

Уж очень он напоминал манекен из отдела мужской одежды. Волосы тщательно причесаны и продуманно взлохмачены надо лбом. Смуглая в меру кожа гладко выбритого лица, черты которого математически правильны и точны. Строгий изящный костюм прекрасно гармонирует с ореховым цветом глаз, модная бледно-желтая бабочка расположена с выверенной точностью посередине горловины(эта бабочка меня просто доконала). Карен протянул мне холеную мягкую кисть.

— Ландзо, — представился я. Оливия подсела ближе к мужу. Она вся так и сияла.