Я стиснул ладонями виски. Мне вдруг вспомнился недавний разговор с Адой, которого я не понял совсем.

Мы лежали на ковре в моей гостиной, на расстеленном белом одеяле. Я принес снимок нашего корабля — «Креты». Мне было приятно смотреть на нашу красавицу, невыразимо приятно, и почему-то казалось, что Аде тоже будет интересно… хотелось поделиться, как всегда — самым лучшим.

Ада взглянула на снимок мельком.

— Зачем это тебе надо? — она перевернулась на живот, демонстрируя безупречную спинку и ягодицы.

— Что надо? — я растерялся, отодвинул снимок.

— Летать, — пояснила Ада лениво.

— Летать… не знаю. Надо же где-то работать?

— Разве работ мало? — Ада смотрела на меня напряженно, и от этого стала некрасивой какой-то, слишком взрослой, даже постаревшей.

— Ну, мне показалось, что это интересная работа, — сказал я осторожно.

— Интересная? — Ада фыркнула, — да что может быть хорошего в пустом пространстве? Дурость одна… вы все соблазняетесь на эту высокопарную чушь… эстарги! Цвет нации, гордость Галактики! Болваны. Стоит рисковать жизнью ради каких-то слов?

Я улыбнулся. Какая же она все-таки глупенькая…

Мне-то было очевидно, что слова тут ни при чем. Как и высокопарная чушь… Но что — при чем? Как объяснить ей все это? Я помнил детей на Эль-Касри, и знал, что моя работа нужна хотя бы для того, чтобы вот это — не росло, как раковая опухоль. Я помнил счастливую улыбку спасенного пилота. И легкое ощущение треска в подушечках пальцев, когда касаешься панели управления. И шершавую поверхность приклада дессора. Я помнил, наконец, Звезды… настоящие звезды, немигающие. Поначалу они кажутся нарисованными… а потом к ним привыкаешь так, что сквозь атмосферу звезды воспринимать становится уже трудно.

Это нельзя объяснить. Это нужно просто прожить…

– Ты не понимаешь, — сказал я и начал ласкать ее снова.

— Ничего, — ответил я, с трудом очнувшись. — Так что там? Они думают, что мы мазохисты?

— Да, — грустно сказала Оливия, — ну и еще… понимаешь, у эстетов есть такая теория, что самое главное в мире — это создавать красоту. Они творцы, понимаешь? И поэтому они ничему не подсудны, никому не принадлежат, и сами устанавливают для себя правила игры — во всем. Проблема только в том, что нам недоступно понимание их красоты, а им недоступно понимание нашей… все наше творчество они считают не заслуживающим внимания… любительским. У нас эстетические критерии разные. И потом, их бесит то, что мы служим… ну, в космических службах работаем. Что у нас есть Родина, что мы заводим семьи, что мы вообще считаем себя кому-то обязанными…

— Знаешь что? Давай еще выпьем, — я разлил вино, — да, вообще на то похоже… мне, похоже, действительно недоступна такая красота. Я слишком пошлый и приземленный человек. Хоть и летаю в Космос.

— Хватит! — Оливия подняла бокал, в котором было чуть-чуть — на донышке, — ладно, давай за твою удачу! Чтобы у тебя все сложилось.

Мы выпили. Я уже и сам не знал — за что.

Вчера еще я совершенно искренне готов был положить свою жизнь на алтарь мягкого и теплого смуглого живота Ады. Я готов был отказаться — попроси она только — от работы ско, от космоса… навсегда! Не скажу, что это было бы легко, но я бы отказался, уверен.