– Сейчас бы выпить, – сказала я в пустоту.

Неужто думала, что пролетавшая мимо Элеонора Рузвельт принесет мне стаканчик чего-нибудь горячительного?

Не принесла. А жаль.

Я перегнулась через перила и посмотрела вниз. Улица на миг показалась мне полупрозрачной, как расплавленный песок. В ее недрах, как мясо в заливном, застыла история Стамбула – фрагменты греческих и римских колонн, нос венецианского корабля, пушки, шлемы. И тысячелетние скелеты.

Я потрясла головой. Это помогло очистить ее от непрошеных образов, зато вернуло боль, вызванную последней сессией.

Я уже решила было наведаться в бар за заветным стаканчиком, как это случилось.

Мне и сейчас трудно описать произошедшее: время будто… растянулось. На миг все замедлилось, а потом невообразимо ускорилось. Вспыхнул яркий свет. И меня накрыла ударная волна – вернее, слой воздуха, молекулы которого внезапно сжались, сделав его плотным, почти жидким. Эта волна оторвала меня от пола, подняла на высоту перил и швырнула об стену.

Когда я пришла в себе, Элвин сидел надо мной, вновь и вновь щелкая пальцами у меня под носом.

– Перестань, пожалуйста.

– Очнулась! Хорошо. Руки-ноги слушаются? Пошевели-ка.

– Слушаются вроде.

– Встать можешь? А идти? Надо бежать.

– Куда?

– В консульство. Решили собраться там. Улица забаррикадирована. Произошло нападение.

– На нас?

Элвин обнял меня за талию и повел к балконной двери. Немного болела голова, в остальном я чувствовала себя нормально. Потом я увидела стоявшего посреди комнаты Рыбака. Волосы у него были взъерошены, словно он только что встал или с кем-то подрался. Галстук перекосило, куртка разошлась по плечевому шву.

– Нет, – сказал он. – На нас.

– Что?

– Взорвали бомбу. В Каракее, рядом с пристанью.

– Кто…

– Мы пока не знаем. Мне поручили сопроводить вас в консульство. На данный момент это приоритетная задача. Пожалуйста, едем.

Я взглянула на Элвина. Тот кивнул.

Асфальт мерцал, усыпанный битым стеклом. Два турка в деловых костюмах и с автоматами довоенной модели осматривали улицу.

Из всех дворов несся лай и вой. Стамбульская ночь полнилась песьими голосами, словно взрыв превратил в собак половину городского населения.

– Собаки – священные животные Гекаты, – заметил Рыбак. – Возможно, они встали на защиту города.

Охранники с автоматами проводили нас от гостиницы до консульства – благо идти было несколько минут. Если не считать исступленного собачьего гама и хруста битого стекла под ногами, на улице царило полное безмолвие. Кое-где за шторами в окнах с потрескавшимися стеклами белели лица: за нами внимательно наблюдали. Один раз охранник выстрелил в воздух, отгоняя невидимого противника. Я и забыла, как оглушительно грохочут эти штуки, когда стоишь рядом.

Мы подошли к консульству. Солдаты таскали мешки с песком и укрепляли ими крыльцо и окна на первом этаже. За улицей наблюдал охранник, вооруженный лучевой пушкой последнего поколения. Во всех окнах консульства горел яркий свет: внутри кипела жизнь. Лучи прожекторов скользили по фасадам соседних домов. Терраплан «уиллис» разворачивался в воздухе, готовясь к посадке на крышу. Дорогу с обеих сторон перегородили броневиками.

– Здесь я вас покину, – сказал мне Рыбак. – И пожелаю вам всего доброго. Похоже, вы в надежных руках, а у меня очень много хлопот.

Когда Рыбак с вооруженными телохранителями ушел, к Элвину подбежал сотрудник УСС и что-то прошептал ему на ухо.