– Террористы взломали код, внедрили в него ошибку, – не сводя с нее глаз, тихо произнес Мунис.

– Может быть. А может, Институт облажался. В конце концов, не террористы же отправили кучу космических кораблей на непригодные для жизни планеты, а? Это сделал Институт. По собственной воле.

– Остались миры, откуда пока не получено сигналов. Значит, еще есть шанс, что хотя бы некоторые экипажи…

Ирен оборвала его резким взмахом руки.

– Ладно. Так или иначе, я вернулась. Вы предоставили мне достойную оболочку, закинули на счет столько лир, что хватит на виллу на берегу Босфора. Вы сдержали свои обещания. Но что с того? Моих близких и друзей больше нет. Даже язык изменился, я не понимаю половины из того, что вы говорите. И все, кого я знала, давно умерли.

– Вообще-то, – тем же тихим голосом произнес Мунис, – это не совсем так.

Окрестности представляли собой убогий лабиринт из пластбетоновых жилмодулей в стиле необрутализма, ютившихся в тени полуразрушенной морской стены. Этот район был почти полностью отрезан от мира, здесь даже транспорт не ходил. Ирем двадцать минут шла сюда пешком от ближайшей станции Текрея по голым, унылым городским улицам.

Вернувшись с Халис-3, она не сразу осознала, чего не хватает на улицах Стамбульского Протектората. Отсутствие чего-то привычного, как правило, не бросается в глаза. Наконец до нее дошло: нигде не было рекламы. Вообще. Никто не сулил прохожим лучшую жизнь. Не улыбались с рекламных щитов политики; не манили с витрин манекены в стильных нарядах, приглашая зайти в магазин и посмотреть, как они будут раздеваться. Когда она спросила об этом на встрече с сотрудником Института, тот лишь пожал плечами. Манипулировать эмоциями людей ради наживы давным-давно запрещено. Это путь к невежеству и лишним отходам. Чувства людей принадлежат только им самим.

Без ярких красок и криков торгашей улицы Стамбула были серы и угрюмы. Без броских, бессмысленных трендов одежда людей стала практичной, долговечной и скучной.

Оказалось, когда на эмоциях человека играют, пробуждая в нем желание потреблять бесполезные товары, это делает жизнь на порядок интереснее.

Сейчас район выглядел не хуже, чем несколько веков тому назад. Ирем выросла неподалеку, от силы в километре отсюда. Кварталы у морской стены всегда были трущобами. Тогда здесь стояли выжженные деревянные хибары, облупленные многоквартирные дома, покосившиеся сараи из профнастила, где жили рабочие, надеявшиеся однажды выиграть гражданство в очередной лотерее. За внешне неподвижными стенами домов бурлил затаенный гнев, и местная шпана обстреливала камнями всех пришлых.

За нынешним силуэтом города Ирем почти различала размытые очертания Стамбульского Протектората ее детства: будто сквозь готовый рисунок тушью проступали едва заметные стертые линии карандашного наброска. Вот здесь, за пыльными витринами, где двое мужчин развалились на красных винилатовых стульях под острыми манипуляторами автопарикмахеров, когда-то было кафе. От него остался бирюзовый кафельный пол, погребенный сейчас под сугробами срезанных волос. В этом самом кафе она когда-то приняла решение поучаствовать – добровольцем – в межзвездной программе Института.

Ирем поступила так по нескольким причинам, но отнюдь не из героических побуждений.