– Что вы, Владимир Дмитриевич! Только я слабо разбираюсь в этих вопросах. Не дорос пока.

– Дорастёте, – ободрил Бонч Бруевич мягко, по отечески. – Езжайте, устраивайтесь на работу. Сначала в магазин, а там, может быть, и в другое место попадёте.

Кошкаров Заревой подал Есенину письмо.

– Найдёте магазин, спросите Алексея Лукича Пожалостина и передадите письмо в собственные руки. И немедленно возвращайтесь сюда к обеду. Комната ваша к тому часу будет готова.

– Она уже готова, – сказала Дуня, появляясь в дверях.

– Ну что ж, возьмите пожитки Сергея Александровича и отнесите в его комнату.

Девушка взяла наволочку с книгами и молодо засмеялась, чуть запрокинув красивую голову.

– Эх, вот так имущество! Ну и богатей же ты, парень. Миллионщик!..

– Жизнерадостное создание ваша Дуня, – заметил Бонч Бруевич. – Лёгкая, быстрая, смешливая.

– И дерзкая ужасно, – добавил хозяин. – Дерзит на каждом шагу, даже голос повышает, а я, представьте, обидеться не могу – так непосредственно и обаятельно всё это у неё выходит. С женой моей – полное единение взглядов. Ну, с Богом, Сергей Александрович! Не заблудитесь?..

– Я его провожу, Сергей Николаевич, – сказал Воскресенский.

Пёс Кайзер дошёл с ними до калитки, остановился, как бы прощаясь со своим новым другом. Дуня, подбежав, подсказала Есенину:

– Ну, приласкай его, погладь, видишь, влюбился в тебя с первого взгляда.

– А ты? – Есенин потрепал собаку за уши.

– Ишь какой! – вдруг рассердилась Дуня. – Так вот прямо и растаяла!..

8

День, ночь – сутки, неделя, месяц...

Уже больше месяца жил Есенин у Кошкарова Заревого. Бытие казалось ему нереальным, и всё, что происходило с ним – ив книжной лавке, и в доме, – не ощущалось явью.

Утром он уходил на службу, стоял в магазине, продавал книги, узнал многих интересных людей книголюбов, вёл с ними беседы, внимал их «завиральным» смелым высказываниям, насыщался знаниями. Память нанизывала факты, случаи из литературного быта, фантазии и теории, задиристо опровергающие одна другую. В сером костюме, в свежей рубашке с бантом, лёгкий и оживлённый, улыбающийся, услужливый, он окрылённо двигался за прилавком; знатоки усердно рылись на полках, выискивая редкое, новое, незнакомое даже для самого продавца, и объясняли ему суть, значение и ценность того или иного произведения. Малоопытным покупателям он хоть и несмело, но предлагал сам.

Когда же магазин пустел, он выбирал книжку и, присев на ступеньку переносной лестницы, читал, читал. Читал он много, с жадностью, с расчётом – классику, современную поэзию, прозу. Можно ли прочесть всё, что издано? Казалось, он мог быть среди книг круглые сутки, но всё же «домой», к новому пристанищу, ехал с нетерпением – там встречало его радушие, прогулки по лесным тропам.

В сумерки, за чаем, Сергей Николаевич, вернувшись из города, сообщал последние литературные новости, приносил рукописи поэтов из народа, – читали их вместе, разбирали – стихи были по большей части неумелые, слабые, и Кошкаров Заревой разъяснял Есенину, в чём их слабость... Но, несмотря на несовершенство стихов, Сергей Николаевич – этого он не мог скрыть – втайне гордился многими из своих неискушённых авторов.

– Посмотрите, какая искренность в каждом слове, – кричал он, – какая правда! А выражена коряво, порой даже неграмотно.