– Посмотрите, какая искренность в каждом слове, – кричал он, – какая правда! А выражена коряво, порой даже неграмотно. Вот это мы поместим в журнале «Семья народников».

– Что же именно? – спросил Есенин, придвигая к себе листок со стихами, и прочитал:

О полночи

Вскочил, как пьяный,

Замутила туга тоска,

Будто ловит меня арканом,

Топчет топчет конём – баскак!

Будто вспыхнув, горит домишко,

Бабий рёв, рёв набатный в селе!

Свищут стрелы!

Сестра нагишкой

На татарском лежит седле!..

Как верно, – проговорил Есенин. – Упруго. Бьёт в самую середину! Кто это сочинил? Заметно, что изучил «Слово о полку Игореве».

– Александр Ширяевец , – ответил Кошкаров Заревой, радуясь тому, что стихи произвели впечатление. Есенин читал дальше:

Тихо... тихо...

А сердце всё мечется, мечется,

Всё торчу у окна,

Не сплю...

И мерещится:

Не Луна –

Салтычиха,

Салтычиха

Мне бросает на шею петлю!..

– Это же Русь, Сергей Николаевич! – воскликнул Есенин, впиваясь взглядом в короткие строчки. – Её история. Народ!

– Читайте дальше, – подсказал Кошкаров Заревой.

...Мамоньки! Бабушки!

Арины Родионовны!

Зацапанные барами

Блуднями

Для соромной забавушки!

Рано вас сгорбило

Буднями

Чёрными!

Радости видано много ли?!

Не вы ли

Поили

Песнями, сказами ярыми

Пушкиных, Корсаковых, Гоголей!

А самим – оплеухи, пинки,

Синяки

Да могилки незнаемые, убогие!..

Есенин, ошеломлённый, рывком встал, взволнованный, затоптался по террасе, словно задыхаясь и ища свежего воздуха.

– Где этот человек? Я хочу познакомиться с ним. Он подлинный поэт!

– Этого сделать, к сожалению, нельзя, Сергей Александрович, – ответил Кошкаров Заревой. – Он далече отсюда. Трудится телеграфным монтёром в почтовой конторе на железнодорожной станции.

Есенин вздохнул:

– Жаль... Очень жаль!

– Вы сегодня не в настроении, Серёжа. – Кошкаров Заревой с некоторым беспокойством следил за ним. – Что нибудь случилось?

Есенин стоял у раскрытой двери. Всё гуще синели сумерки. Они плотно окутали кроны берёз, и кроны слились в сплошную тёмную тучу. Но стволы ещё белели ярко и хрупко, с костяным блеском.

– Он уже целую неделю ходит такой расстроенный, – объяснила Дуня. – Ищет, чего не терял.

Есенин круто обернулся.

– А мне встречаются в магазине такие экземпляры, что просто диву даёшься, откуда они только берутся! – заговорил он, смеясь и сокрушённо качая головой. – Сегодня явился этакий дядечка, косматый, мордастый, грудь колесом, плечи тоже колесом, и швыряет на прилавок книжку, всю растерзанную, истыканную чем то острым. Возьмите, говорит, назад эту гадость, эту отраву! Гляжу, Фридрих Ницше: «Воля к власти». Я, говорит дядечка, последователь божественного Толстого. А этот господин тщится возбудить якобы врождённые во мне звериные инстинкты! Зло во мне ищет... Нет, не поддамся! Я толстовец. Я кроток. Не только мясо убиенных животных не приемлю, но и вообще пищу, пламенем тронутую, не употребляю! Да с. Я сыроежка. Рис зерном, изюм, сырую морковь, рыбу, солнышком обогретую, – пожалуйста.