– Первое время поживёте у меня, – сказал Кошкаров Заревой. – Вас это устроит, господин Есенин?

– Благодарю вас, – прошептал Есенин, глядя на свои руки, лежащие на столе ладонями вниз.

– Наверху имеется свободная комната, небольшая правда, но для одного вроде бы вполне достаточная. Дуня, приготовьте её, – обратился хозяин дома к горничной.

– Сию минуту, Сергей Николаевич.

Девушка скрылась, и там, где то внутри помещения, дробно застучали её каблучки. Кошкаров Заревой прошёлся по террасе, что то соображая, грузный, неторопливый, за молчаливой хмуростью скрывая свою доброту. Остановившись перед Есениным, сказал:

– Вы согласились бы – на первых порах, конечно, – поработать в книжном магазине?

Есенин встал.

– А что я должен буду делать?

– Продавать книги, мне думается. – Кошкаров Заревой неожиданно погладил Есенина по волосам. – Коммерция!

Все заулыбались.

Воскресенский заметил не без иронии:

– Ему не привыкать, Сергей Николаевич! Он у купца Крылова мясом лихо торговал. Поглядеть – любо дорого! Первой же покупательнице – она в лавке постоянная, почётная – надерзил.

Есенин с укором поглядел на корректора, повёл плечом.

– Вы уж наговорите, Владимир Евгеньевич...

– Выходит, вы специалист в торговом деле, господин Есенин? – сказал Кошкаров Заревой. – Вот и отлично! Я напишу записку хозяину магазина. Помещается магазин на Страстной площади. Вы подъедете туда – хотите сегодня, хотите завтра...

– Сегодня. – Есенину не терпелось поскорее определиться на место – оно сулило ему хоть и неполную, но всё же независимость.

Кошкаров Заревой ушёл в кабинет писать письмо. А Бонч Бруевич обратился к Есенину:

– Всё, что вы нам прочитали, для начала просто хорошо. От слов ваших веет свежестью... А нет ли у вас, Сергей Александрович, стихов несколько иного содержания? С социальным направлением, что ли... Вы меня понимаете? Таких, чтобы можно было напечатать в «Правде»? Эта газета большевистская.

– Таких, к сожалению, нет, Владимир Дмитриевич. Я ещё не дорос до социальных обобщений жизни. Потом, возможно...

– Ну, а долю российского крестьянина пахаря разве вы не знаете? Тут и обобщать то не так уж трудно, – подсказал Воскресенский.

– Есть об этом, Владимир Евгеньевич, но слабо, топорно как то. Я даже читать не хочу.

Бонч Бруевич потрогал усы, негустую бородку.

– Вам, Сергей Александрович, не продавцом в магазине служить, а приобщиться бы к большому рабочему делу. – Он кивнул на Воскресенского.

На террасу вышел Кошкаров Заревой с письмом в руках, остановился, слушая петербургского друга. Бонч Бруевич говорил негромко, доверительно, часто прерываясь, наверное, для того, чтобы молодой поэт мог глубже вникнуть в услышанное:

– Время становится всё более бурным, всё более грозным, товарищи. Особенно после событий на далёкой сибирской реке Лене...

О Ленском расстреле рабочих Есенин уже знал от учителя Хитрова. Но он впервые услышал здесь непривычное обращение к слушателям – «товарищи», новизна и необычность этого слова вызвали в нём трепет.

– Расстрел безоружных рабочих золотых приисков войсками царя, – продолжал Бонч Бруевич негромким голосом, – потряс всю Россию. Знаете, что ответил царский министр Макаров на запрос социал демократической фракции? Он заявил с трибуны Государственной думы: «Так было и так будет!..» Этот наглый и беззастенчивый вызов ещё более накалил гнев рабочих!.. Усталость и оцепенение, порождённые торжеством контрреволюции, проходят. Кончилась глухая и страшная пора реакции, когда на фоне утренних зорь и закатов вставали перед взором людей перекладины виселиц со свисающими с них петлями и по трактам России вооружённые конвоиры гнали колонны арестованных в сибирские остроги, на поселения.