Есенин слушал внимательно, с интересом, – он ничего этого не знал, события, которыми жила Россия, проходили мимо него как бы стороной, не захватывая его.

– Вам, Есенин, место там, – заключил Воскресенский. – Я познакомлю вас с руководителем кружка Кошкаровым Заревым Сергеем Николаевичем . Он поэт. Слыхали про такого?

– Нет, – сказал Есенин отрывисто. – Из самоучек, что ли?..

Корректор, не отвечая, двинулся дальше, тихо посмеиваясь и качая головой.

Суриковский литературно музыкальный кружок занимал три комнаты в нижнем этаже старого здания на Садовнической улице.

Женщина секретарь сказала Воскресенскому, что Сергея Николаевича ни сегодня, ни завтра не будет, он работает дома.

– К нему из Петербурга друг приехал, – объяснила женщина доверительно: она давно знала корректора.

Владимир Евгеньевич протирал стёкла очков платком и некоторое время о чём то размышлял. Взглянув на удручённого Есенина, по свойски тронул его локтем:

– Не расстраивайтесь, Сергей Александрович. Всё в нашей воле. На службу я могу не идти нынче совсем.

– Спасибо, – ответил Есенин с загоревшейся надеждой. Он безотчётно полагался на верность этого человека.

Женщина секретарь оглядела юношу с ног до головы, приметила белую наволочку, набитую книгами, отвела глаза, скрывая улыбку.

– Тоже из народа? Самоучка? – В вопросах её улавливалась незлая ирония, должно быть, она относилась ко всем стихотворцам кружка как к неудачникам и по простоте душевной жалела их.

Есенин резко отвернулся к окну, держа наволочку за угол. А Воскресенский рассмеялся – замечания секретарши угодили в самое больное место будущего поэта.

– Вот именно, Мария Михайловна, из народа. Тронулись, Сергей Александрович!

– Где он живёт, этот Кошкаров Заревой? – спросил Есенин, когда они сели в трамвай, который шёл на Каланчёвскую площадь, к вокзалам.

– В Сокольниках. Там снимает дом. Жена у него нездорова, ей необходим свежий воздух.

– Может быть, он такой же, как Белокрылов?

– Этот другого склада. Этот настоящий. Кстати, из бедных крестьян Ярославской губернии.

– А Белокрылов – сын портного, однако это не мешает ему быть заносчивым, – возразил Есенин. – Горе тому, кто ценит себя выше, чем того заслуживает. Такой, как правило, смешон... Впрочем, он ведь об этом и не догадывается, потому что глуп. Излишнее самомнение от глупости. И от бездарности. Что может быть безобразней павлина, лишённого хвоста?

Воскресенский предупредил мягко, но с оттенком осуждения:

– Остерегайтесь делать выводы, не зная человека, не видя его.

До Сокольников, с пересадками, добирались больше часа. Затем шли пешком по тропе среди берёз; меж белых стволов проглядывало голубое пространство.

Тропа пересекла зелёную поляну и оборвалась у калитки – за изгородью, окрашенной в жёлтый цвет, приютился небольшой, затейливый домик с белыми резными наличниками, похожий на терем. На террасе за круглым столом сидели двое, должно быть, завтракали; перед ними красовался самовар, на медных начищенных боках его играли солнечные пятна, пробивавшиеся сквозь листву.

Воскресенский отворил калитку и пропустил Есенина вперёд. Тот сделал несколько неуверенных шагов к террасе и остановился, поджидая провожатого. В это время из за угла дома выскочила большая, ростом чуть ли не с телёнка, собака и, сердито рыча, кинулась к Есенину: шерсть на её загривке вздыбилась.

– Кайзер! – испуганно крикнули с террасы.