– Книги, тетради... – Настроение у Есенина упало. – А надолго он уехал?

– Не знаю. Он никогда нам не говорит. А вы что, учитесь?

Есенин ответно улыбнулся, отмечая её настойчивое любопытство.

– Нет ещё. Только собираюсь.

– Вы приезжий?

Он кивнул.

– Откуда же?

– Из рязанского села.

– Смешной вы какой! Книжки и тетрадки в наволочке...

Они не заметили, как приблизился Воскресенский; тот удивился, узнав Есенина.

– Сергей Александрович! Что вы тут делаете?

– Жду вас.

Девушка взглянула на Воскресенского; она не переставала улыбаться.

– Вы уже вернулись, Владимир Евгеньевич?

– Ещё и не уезжал, Аня.

– До свиданья, село рязанское! – крикнула Есенину девушка и побежала к двери, обернулась. – Книги в наволочке. Первый раз вижу! – И засмеялась, скрываясь в помещении.

– Кто это? – спросил Есенин.

– Понравилась? – спросил Воскресенский.

– Забавная.

– Аня Изряднова. У нас в корректорской работает. Что нибудь случилось, Сергей Александрович?

– Плохо, Владимир Евгеньевич, – сказал Есенин. – Всё плохо.

– Ну ну, не падайте духом и в панику не вдавайтесь.

– Поссорился с отцом. Уволился из мясного магазина, отказался поступать в институт. Всё это одновременно, сразу, внезапно. Отец согнал с квартиры. Сказал: иди к господину Воскресенскому и к его дружкам шаромыжникам, они тебе помогут, с ними ты быстро сядешь за острожную решётку.

– За острожную решётку, говорите? Он, пожалуй, догадлив. В наше время попасть в острог проще всего... – Воскресенский задумался, видимо что то решая, потом сказал: – Посидите тут на скамеечке. Я скоро выйду.

Было ещё рано, но солнце уже грело горячо – день обещал быть жарким.

7

От типографии к Садовникам Есенин и Воскресенский прошли пешком. Сторонились окриков извозчиков, обходили толчею на трамвайных остановках. Есенин едва поспевал за корректором.

– Куда мы идём, к кому? – спросил он наконец.

– К тем, кто вам сейчас необходим, – ответил Воскресенский. – Вы слышали что нибудь о Суриковском литературно музыкальном кружке?

– Нет.

– Кружок этот объединяет писателей и поэтов из народа. Самоучек. Начинающих... Я думаю, что ваше место там.

Есенин некоторое время шёл, раздумывая над тем, что сообщил ему его покровитель.

– Боюсь, что моё место не там, Владимир Евгеньевич, – ответил он. – Мне не нравятся эти определения: «поэты из народа», «самоучки», «самородки». В этом кроется что то жалкое, мелковатое, делается какая то скидка, вроде бы одарённость их ненастоящая. Получается так, будто поэты эти второго сорта. Страдальцы с нескладной жизненной долей. Словом, неудачники. А Пушкин разве слетел к нам с небес или, как Афродита, появился из пены морской? Разве он не из народа русского? Я не желаю быть поэтом самоучкой, страдальцем, которого только бы жалели и сочувствовали ему: «Ах, он из народа, от сохи, у него мать неграмотная крестьянка. Лапотник, а пробился в люди... Какой несчастный!..» Не хочу! – крикнул он, распаляя себя. – Я хочу быть русским поэтом без всяких скидок на моё крестьянское происхождение.

Воскресенский словно споткнулся, приостановившись, машинально поправил очки.

– Однако... – улыбнулся слегка. – Характерец у вас – ничего себе. А с виду никак не подумаешь... Смельчак! Что ж, давайте! – Он обнял Есенина за плечи. – Ладно, переждём пока здесь, в кружке, а там видно будет.