Есенин внимательно слушал корректора и улыбался, изумляясь катастрофическому невезению человека, словно речь шла не о нём, а о ком то постороннем.

Бонч Бруевич, склонив голову, поверх очков глядел на Есенина с пристальным любопытством.

– Почитайте нам что нибудь, – кашлянув, попросил он.

Есенин мгновенно поднялся и отодвинулся от стола к стене, завёл руки за спину. Он преобразился: застенчивости его как и не бывало, он, кажется, про всё забыл, отделяясь от всех, наполняясь звонкой и радостной силой. Пёс Кайзер, пятнистый, с густой войлочной шерстью, неслышно подкрался к Есенину, сел у его ног и переводил умные глаза с хозяина на гостей, как бы понимая, что они с этим парнем заодно. Собачья преданность всеми была замечена, хозяин дома улыбнулся, Воскресенский удивлённо покачал головой, а Дуня прошептала с укором, вроде бы стыдя пса:

– Кайзер...

Есенин начал читать одно стихотворение за другим, почти без остановки. Лишь в моменты, когда он умолкал, чтобы передохнуть, в тишину вонзался лёгкий пересвист какой то пичуги, запутавшейся в зелёных сетях берёзовых ветвей. Есенин безошибочным чутьём понимал, что держит экзамен – по какому предмету, он не догадывался, но знал, что это именно так, и, волнуясь, торопился, натянутый, как струна, – читал как никогда звучно, с особым чувством.

Слушали его внимательно, немного удивлённые той страстью, которая выплёскивалась наружу и словно бы обжигала слушателей. Но вот все стихотворные запасы подошли к концу, и это озадачило Есенина: неужели так мало им написано?..

Закончив чтение, он глубоко, с наслаждением вздохнул, как после тяжкой работы, и улыбнулся, и покоряющая улыбка эта сразу приблизила к нему людей. Чтобы усмирить в себе дрожь, он нагнулся и потрепал собаку за шелковистые мохнатые уши – благодарил за преданность.

Бонч Бруевич спросил после недолгого молчания:

– Вы пробовали где нибудь напечатать эти стихи или уже напечатали?

Есенин опустился на своё место за столом, взглянул на Воскресенского и тихонько рассмеялся:

– Мечтал, Владимир Дмитриевич. Однажды разослал свои вирши в различные петербургские журналы, уже готовил себя к славе, как жених к свадьбе. А вирши то мои, если верить ответам, все до одного или несамостоятельны, или подражательны, а то и просто слабы – причины найдутся, чтобы отказать. А может быть, они и правы, те, кто в журналах.

– И вы опустили руки? – спросил Кошкаров Заревой. – Приуныли?

– Нет, Сергей Николаевич, если не скрывать, то я ещё более укрепился и в своей правоте, и в своём назначении, – ответил Есенин. – Отобрал лучшее, что написал, составил сборник «Больные думы». Не примут этот – составлю другой, из новых стихотворений. Забракуют второй – не беда, составлю третий. Сил у меня хоть отбавляй! Я решительно надеюсь на будущее...

Воскресенский сказал, как бы отрезвляя его:

– Будущее – оно, конечно, прекрасно. Но вам, Сергей Александрович, надо жить сегодня. А у вас ни жилья, ни службы. – Он обернулся к Кошкарову Заревому: – Вот с какой нуждой заявились мы к вам, Сергей Николаевич...

Кошкаров Заревой, задумавшись, снял очки, близоруко щурясь, искоса взглянул на Бонч Бруевича.

– Вопрос сложный, что и говорить.

Дуня стояла в дверях и ждала, что ответит хозяин.

– Первое время поживёте у меня, – сказал Кошкаров Заревой.