В груди Александра Никитича, как слабый далёкий отблеск, вспыхнула жалость к сыну. Он понимал, что мясной магазин не лучшее место для молодого человека, да ещё с такими непонятными запросами в жизни. Но что поделаешь, такая написана, знать, доля. Вот поступит в Учительский институт, закончит, тогда и работа найдётся чище, благородней.

Но он подавил в себе жалость и строго спросил:

– Что же ты собираешься делать, Сергей?

– Работу подыщу более подходящую. По себе... – Помедлил перед тем, как заявить о самом главном и для отца сокрушительном: – Папаша, я решил в институт не поступать.

Александр Никитич попятился, словно на него надвинулось что то непостижимое, наткнулся на стул в полумгле – свет так и не зажгли, забыли.

– То есть как это ты решил? – сдавленно прошептал он. – Зачем же ты сюда приехал, разве не за этим?

– Нет, не за этим.

– Зачем же?

– Заниматься литературным трудом. Стихами. Учиться литературному делу.

– Стихами? И всё? – Отец, кажется, ужаснулся. – Ну, нет, дорогой сынок, в чём, в чём, а в этом я тебе не помощник. С одним я – с уходом из лавки – скрепя сердце смирился. Со стихами не смирюсь. Никогда. Наши с тобой интересы не сошлись и – вижу по всему – не сойдутся. Так вот, заруби себе на носу: содержать я тебя не стану, ты уже большой, можешь сам себя прокормить. И за квартиру платить тоже не стану, так что завтра утром съезжай, ищи себе другое жительство. Если отец тебе не указ – иди к господину Воскресенскому, чтоб он пропал, смутьян окаянный! Иди к его дружкам шаромыжникам, к золоторотцам. Они тебе помогут, они быстро найдут тебе дорожку в острог. Проторена давно! Ты, видно, этого захотел?.. Ко мне не приходи ни с какими просьбами. Хватит, гнул я на вас хребет всю жизнь, а вы вон чем платите... – Голос Александра Никитича дрожал от едва сдерживаемого волнения. – Утром съезжай, – повторил он, прикрывая тоску свою решимостью.

– Хорошо, – ответил Есенин тоже с тоской и тоже с прикрытой решимостью.

– С Богом! – крикнул Александр Никитич и в темноте направился к выходу.

Дверь хлопнула громко и отрывисто, точно выстрел. Как бы сражённый этим выстрелом, Есенин повалился на кровать. Утомлённый думами, измотанный, исстрадавшийся, он уснул не раздеваясь. Во сне он видел себя мальчиком и плакал.

Наутро он встал рано. Сложил в наволочку рубашки, книги и рукописи и, в последний раз оглядев голые стены, покинул своё пристанище. Во дворе было пусто и тихо, всё ещё спали. Только дворник шаркал метлой, сбивая с булыжника пыль.

Есенин заранее придумал выход из создавшегося столь бедственного положения. Он подойдёт к воротам типографии и подождёт Воскресенского, тот наверняка что нибудь надумает, подскажет, поможет. Если же не удастся встретить его, то пойдёт к Николаю Сардановскому – друг детства приютит на время; деньги, заработанные у Крылова, он станет экономить. Там – будущее. А будущее кто предскажет?

Есенин остановился в сторонке от входа в типографию, присматриваясь к людям; они торопились, чтобы вовремя занять своё рабочее место. Женщины, прежде чем войти в помещение, открывали сумочки и наспех заглядывали в зеркальца, поправляя причёски.

Одна из них задержалась. Вглядываясь в Есенина, улыбнулась, молоденькая, привлекательная: губы пухлые, глаза сощурены, волосы подстрижены коротко.

– Вы кого нибудь ждёте? – спросила она, не переставая улыбаться.

– Воскресенского, – ответил Есенин. – Он корректор.

– Владимир Евгеньевич? По моему, он куда то уехал... А что у вас в наволочке?

– Книги, тетради.