Отец отозвался поспешно:

– Чего думать? Поезжай. Не такая уж ты важная птица, чтобы раздумывать.

– Спасибо, брат. – Крылов обрадовался. – Я сообщу ей, что ты согласен. – Он ещё раз похвалил жену: – Женщина она, в общем то, хорошая, простая, правда, помешалась немного на своей красоте, на неотразимости. А тут, как на грех, один чиновник идиот стрелялся из за безнадёжной любви к ней. Жив остался, сукин сын. С перепугу спутал, в какой стороне сердце – в левой или в правой. Два месяца она просто купалась в своей славе, будто бы подвиг какой совершила во имя священной родины, отхаживала поклонника идиота. – Крылов заметно пьянел и пустился в откровенности, явно неуместные за этим столом. Однако никто их не слышал, они тонули в общем гуле, в выкриках, в глуховатом теньканье стаканов.

Внезапно шум оборвался, все притихли, повернувшись к входу: на пороге, как белое видение, возникла Олимпиада Гавриловна. Она гневно, расширенными глазами смотрела на мужа, брезгливо морщась от винного смрада, бьющего наотмашь. Потом подошла к Дмитрию Ларионовичу.

– С кем бы ни пить, лишь бы пить, – сказала она резко и осуждающе взглянула на Есенина. – Зачем вы его спаиваете? Воспользовались удобным моментом? Просите что нибудь? Как же! Пьяный не откажет!

Есенин задохнулся от гнева, рывком встал, чтобы ответить ей с той же резкостью, но она опередила, приказав мужу:

– Встань!

Он, рыхлый, послушно поднялся – провинившийся мальчик, что то пробормотал, бестолково оправдываясь.

– Идём! – Она взяла мужа под руку и вывела из полуподвала.

После их ухода в «молодцовской» некоторое время ещё держалась тишина. Но кто то, нетерпеливый, произнёс:

– Выпьем за здоровье хозяина!

Его поддержали:

– Хороший человек.

– Угощение поставил.

– Сам с нами сел, уважил наше общество.

Есенин побыл немного в компании, послушал невразумительные речи захмелевших рабочих и незаметно покинул помещение.

Во дворе остановился подышать свежим воздухом, подумать. Смеркалось. Впереди был медленный конец вечера и долгая ночь, их нечем было заполнить, и Есенин заранее ощущал их тяжесть и утомительную бесконечность.

Следом за ним вышел Степа Салазкин. Был он в полосатой косоворотке, в начищенных сапогах, русые волосы подстрижены в кружок, привздёрнутый нос обрызган веснушками.

– Почему ты ушёл? – спросил он Есенина. – Надоело слушать мужиков? Плохие они, когда выпьют лишнего.

– Мужики везде одинаковы, Степа, – сказал Есенин. – Они хорошие, а вот живут плохо, недостойно. Да они, пожалуй, и не знают, как жить лучше. Пойдём в город, погуляем... – Есенин надеялся, что прогулка утомит и, вернувшись, он сразу уснёт.

Нет, не уснул он ни в эту, ни в последующие долгие ночи. Бессонница изнуряла, выпивая силы, умерщвляя мысли. Есенин потерял аппетит, исхудал, лицо посерело, глаза окольцевала тревожная неживая синь... Каждое утро подымался с головной болью, принуждённо брёл в контору – работа ему опостылела до тошноты. Запах мяса, которым, казалось, был пропитан не только воздух, но и стены магазина, преследовал его на каждом шагу. Есенин с нараставшим нетерпением ждал Воскресенского – вечный студент не показывался целую неделю. Он не догадывался, что в судьбе его юного друга Есенина назревали немалые перемены...

6

Однажды Олимпиада Гавриловна, придя в контору, позвала Есенина к себе. Она была обаятельна, нарядна, свежа и надушена.

– Я должна извиниться перед вами, Сергей Александрович, за тот случай, что произошёл в «молодцовской», – сказала она, опуская глаза. – Я обвинила вас несправедливо и сознаюсь, что это было гадко, недостойно.