|
.. И – вот на тебе! – не стало человека. Вот и его, Есенина, однажды не станет, и его отвезут на катафалке, и, может быть, на то же Ваганьково, опустят в могилу и засыплют землёй, и он никогда больше не увидит солнца, не скажет людям того заветного, что накопилось в его душе, не встретит женского влюблённого взгляда... Сердца будто коснулась льдина: село Константиново будет, мать, сестрёнки Катя и Шура будут, а его не будет. Клён у избы, вишни в саду будут шуметь, а его не будет... Нет, нет! Это невозможно. И он, содрогнувшись от страха, от ужаса, вскрикнул и шарахнулся прочь. Бежал опрометью, спотыкаясь, мимо продолговатых могил, придавленных тяжёлыми мраморными плитами, мимо чёрных крестов, мимо железных оград – скорей, скорей из под сумрака нависающих над головой мёртвых деревьев, на волю, на простор, к жизни, к людям!
За воротами он остановился, прислонясь спиной к железной решётке, вытер платком взмокший лоб. По Москве пустился пешком, чтобы успокоиться, «обрести себя». Поминки вышли шумными, со множеством угощений и с зелёным вином досыта – хозяин не поскупился. Люди уже забыли, по какому поводу сели за стол, разговаривали суматошливо, крикливо, перебивая друг друга, чокались, целовались, плакали. Присутствовал тут и Крылов, и он пил водку, и чокался, и кричал, заглушая других. Ворот его белой рубашки был расстегнут, галстук приспущен, а мешки под глазами налились и походили на фиолетовые подушечки, волосы взлохмачены, чёрная борода всклокочена. – Я? – кричал он Александру Никитичу, сидящему напротив. – Я недалеко ушёл от вас. Нет, недалеко... А то, что у меня какая то там мясная лавка, – я на это плевать хотел! Да, господа, плюю и растираю каблуком! Выпьем за вас, люди!.. – И пил, жадно, рывком вскидывая голову. Морщился и стучал дном гранёной стопки о стол. Увидев Есенина, приподнялся: – Сергей Александрович, сюда пожалте! Извольте ко мне... Усадив конторщика возле себя, налил ему водки, поднёс. Есенин отказался: – Благодарю вас, я не пью. Александр Никитич подтвердил не без гордости: – Не приучен он, Дмитрий Ларионович. – Похвально, молодой человек! – От Крылова густо пахло спиртным, на потном лице особенно выделялись глаза, чёрные, выпуклые, с красными прожилками на белках. – В наше время это, я вам доложу, редкость. Непьющий архаичен, вроде доисторического мамонта. Да, да, мамонта! Бурая шерсть, загнутые бивни. – Он пьян от другого зелья, – с горечью заметил отец. – От стихов. – Протрезвеет! – Крылов взмахнул локтем с уверенностью человека, знающего все временные людские заблуждения и слабости. – От такого порока, уверяю вас, избавляются легко и без всякого ущерба для здоровья. – Что то долго не трезвеет. Есенин укоризненно взглянул на отца, произнёс негромко: – Папаша... – Ладно, молчу. Крылов положил руку Есенину на плечо – она была тяжёлой и горячей. – Сергей Александрович, дружок мой, уважь меня... Обрати ты внимание на Олимпиаду Гавриловну. – Он понизил голос, переходя на «ты». – Она ведь из себя выходит. Как же, все мужчины наперебой волочатся за ней, в комплиментах состязаются, фимиамы курят, восторги! Она, дурочка, купается во всём этом – женщина, да ещё, между нами, не очень высокого ума. Но в общем то, она неплохая, добрая. Ты уж не очень кичись при ней. Всё на мне сказывается – вот в чём дело то. Достаётся же мне, когда она не в духе. Поедем с нами за город, сделай такую милость. И сам хозяин, и его просьба показались Есенину в этот момент мелкими и смешными, он неожиданно смягчился. – Хорошо, Дмитрий Ларионович, я подумаю. Отец отозвался поспешно: – Чего думать? Поезжай. Не такая уж ты важная птица, чтобы раздумывать. |
