– Правильно сделал, что отказался. – Крылов даже не взглянул на жену. – Что ему делать с нами? Водку пить? Слушать плоские остроты, пошлые песенки?

– Что ты говоришь, Дмитрий Ларионович! – воскликнула Олимпиада Гавриловна, задыхаясь от такой неожиданной откровенности мужа. – Почему пошлые? Какая чепуха!.. Провести время, повеселиться вместе с хозяевами – это честь для каждого.

– Не для каждого, – возразил Крылов. – Для Суржикова, к примеру, действительно большая честь побыть в обществе тех, кому он служит. А для Сергея Александровича это не столь большое удовольствие.

Слова мужа взвинтили Олимпиаду Гавриловну. В ней вдруг проглянула обыкновенная баба – тщеславная, вздорная, неумная. Она и внешне сразу изменилась: злость, подобно кислоте, выжгла зоревые краски на лице, стёрла милую женственность.

– Чем же он такой особенный, твой Сергей Александрович? Может быть, он стоит выше своих хозяев?

– Кто знает... – Дмитрий Ларионович пожал плечами. Есенин поспешил к выходу – ему неприятна была эта супружеская неурядица. Задержался, берясь за ручку двери.

– Олимпиада Гавриловна, вы бы поинтересовались судьбой больного – Василия Семёновича Тоболина, он ваш работник. К тому же, как мне известно, добросовестный.

Женщина резко обернулась к нему, гневная, несдержанная, глаза расширены, голос осел до хрипоты:

– Какое вам дело до рабочего! Что вы суётесь туда, куда вас не просят? И ваш отец, и вы! Благотворители... Я уже сказала: у нас своей больницы нет, и положить его нам некуда. Напился, наверное, как свинья, и захворал, слёг. А вы над ним вздыхаете да охаете! Сердобольны чересчур.

– Я прошу вас, хозяйка, на меня не кричать. Никогда. – Есенин едва сдерживал себя. – Даже голоса повышать не смейте.

Она вдруг ненатурально засмеялась, уперев одну руку в бок.

– Глядите на него!.. Святой. Уж не молиться ли прикажете на вас?

– Не нужно молиться, но и не кричите, – сказал Есенин. – Там, в Полуподвале, умирает работавший на вас человек, а вы собираетесь на лоно природы пить вино и слушать граммофон – куда как гуманно!

– Это не ваша забота. – Её бесило то, что она, хозяйка, женщина, многих сводящая с ума, для этого юнца ничего не значит, напротив, он считает себя каким то недосягаемым, в его обращении с ней ощущается снисхождение, превосходство.

Дмитрий Ларионович, оторвавшись от бумаг, сказал устало, болезненно морщась, – разыгралась печень:

– Сегодня пришлю доктора, он посмотрит Тоболина. Надо было сказать раньше. Мне.

– Ты всегда так – идёшь у всех на поводу, – упрекнула жена сердито.

– Липа, помолчи Христа ради... – Хозяин подал Есенину листки. – Проверьте это и заприходуйте.

– Слушаюсь, Дмитрий Ларионович. – Есенин слегка поклонился и принял бумаги.

Александр Никитич, увидев сына, когда тот спустился в лавку, спросил шёпотом, с тревогой:

– Что нибудь случилось, сынок? Ты чем то расстроен?

– Ничего особенного, папаша, – ответил Есенин небрежно. – Малость не поладил с хозяйкой. Предложила ехать с ними на воскресный пикник...

– И ты отказался?

– Безусловно. Вместо того чтобы раскатывать по гулянкам, лучше бы помогла больному.

– Так и сказал?

– Да. Но дело не в этом. Я отказался вставать, когда она к нам входит. Это противно.

– Как же так, сынок, она же хозяйка?!

– Именно потому и противно, что хозяйка.

Отец сокрушённо покачал головой:

  – Она такого не прощает, Сергей. Я знаю её давно... Пойди скажи, что ты погорячился, что ты согласен ехать с ними.