– Пройдите сюда, пожалуйста, – приказала она. Есенин прошёл за перегородку, остановился, глядя на неё с любопытством и ожиданием. Она была одна, Дмитрий Ларионович спустился в разделочную.

– Прикройте дверь. Сядьте, – сказала хозяйка.

– Благодарю вас, я постою.

– Почему вы нас избегаете, Есенин?

– Кого вас?

– Меня, например, – Она сидела на диване, откинувшись на подушку, рука, стянутая в запястье узким рукавом, лежала на спинке; на пальцах – кольца с дорогими каменьями, на груди на золотой цепочке – золотой медальон. Высокая шея, закрытая стоячим воротником, поддерживала красивую голову с забранными наверх волосами. Полные губы полуоткрыты, сощуренные глаза по озёрному поблескивали сквозь густоту стрельчатых ресниц. – Что же вы молчите?

– Помилуйте, Олимпиада Гавриловна! Передо мной никогда не возникал вопрос: избегать вас или нет? – Есенин улыбнулся, вспомнив слова Луки Митрофанова про клубок для молоденькой кошечки. – Я веду себя как все.

– Если бы вы вели себя как все, то вы так же вставали бы, как все, при моём появлении. Выходит, вы отдельно от всех. Вы особенный... Чему вы улыбаетесь?

– Какой я особенный, Олимпиада Гавриловна! Обыкновенный конторский служащий, вам подчинённый.

Она встала, шагнула к нему, стрелы ресниц взмахнули ввысь, открыв синеву глаз.

– А подчиняться такой женщине, как я, разве зазорно?

– Приятнее подчиняться женщине красивой, чем безобразной, – это естественно. Но подчинение кому то или чему то само по себе унизительно. И простите, Олимпиада Гавриловна, вставать я не стану: вы не генерал, я не солдат... – Взгляд потемневших глаз его был непреклонен, насмешлив и даже высокомерен, а голова откинута назад.

Она уловила чутьём, а не умом, что ещё немного – и услышит дерзость. А был он хорош в своей простоте и непокорности и вызывал в ней чувства неясные, незнакомые ранее.

– Ладно, Бог с вами, не вставайте, – примирительно промолвила она. – И вообще всё это мелочи. Не стоит на них обращать внимания, особенно вам, поэту. – Дотронулась до его плеча длинными холёными пальцами. – Вам не хочется написать для меня стихи?..

– Нет.

– А если я попрошу?

– Я не пишу стихов по заказу, простите.

Она вернулась к дивану, села на прежнее место, явно огорчённая.

– Какой вы невежливый и несговорчивый молодой человек. Я не привыкла, когда мне в чём нибудь отказывают, учтите.

– Учту, – сказал Есенин. – Я могу идти?

– Погодите. Сядьте.

Он присел на краешек дивана.

– В воскресенье, то есть послезавтра, мы собираемся за город... на лоно природы. К Царицынским прудам. Человек семь восемь. Приличные, остроумные люди. Гитары возьмём, граммофон. Ну и вино, конечно. Танцевать будем, петь песни. Искупаемся в пруду. Будет весело! Вы не хотите присоединиться к нам? – Она пошутила кокетливо: – Нашей компании как раз недостаёт поэта.

Именно это, последнее, возмутило Есенина. Он вскочил.

– Извините, но я не могу принять вашего предложения – много хлопот по дому. Да и поэт для вашей компании нужен другого склада.

Губы её обиженно дрогнули.

– Какой вы... принципиальный. Вот чудак!

В кабинет вошёл хозяин, чем то озабоченный, какой то замотанный. Мельком взглянул на Есенина, наклонился над столом, просматривая бумаги, не садясь. Жена удивлённо пожаловалась:

– Митя, я предложила господину Есенину поехать с нами за город. Так они изволили отказаться. Ну, не чудак ли?

– Правильно сделал, что отказался.