Есенин, наблюдая за Василием Семёновичем, ощущал мучительный приступ тоски, как от совершавшегося на его глазах преступления: борется со смертью человек, и ни от кого никакой ему помощи нет и не предвидится; вот так же в лесной глуши угасает его любимый друг Гриша Панфилов, и никто не в силах раздуть в его душе пламя жизни...

– Я завтра поговорю с хозяйкой, – сказал Есенин решительно. – Я ей всё выскажу напрямик: какая пещерная дикость!

Отец робко возразил:

– Не лез бы ты, сынок. Пускай господин Воскресенский поговорит, ему это не повредит, он к магазину никакого касательства не имеет.

Есенин и Воскресенский молча покинули общежитие. Во дворе Владимир Евгеньевич, задержавшись, склонил голову.

– Не жилец Тоболин. Долго не протянет. Жаль. Прекрасный русский рабочий...

4

На другой день Есенин явился в магазин очень рано. Он плохо спал, проснулся в угнетённом состоянии, не находил себе места, не мог, как ни старался, обрести покоя – что то неясное, томительное, как ожидание недоброго, сдавливало душу, не отпуская ни на минуту. Он пытался унять эту боль игривой песенкой из репертуара чиновника соседа, но слова как бы застревали в горле, не в силах прорваться наружу.

Магазин ещё не открывали, грузчики перетаскивали с подвод в кладовые мясные туши. Приказчики, кто пришёл пораньше, прибирали свои места за прилавком.

Работа Есенину претила. Конторские книги, счета, накладные вызывали в нём чувство протеста и неприязни. Чувство это пугало его... Он потолкался в зале для покупателей, вышел на улицу, постоял на ступеньках крыльца, наблюдая, как, просыпаясь, оживала Москва: грохотали трамваи, доносились с Павелецкого вокзала гудки паровозов, тянулись гружёные возы, и солнце, поднявшись, утонуло в тусклой и вязкой мгле, висевшей над городом.

Есенин вернулся в помещение. Отец, увидев его, удивился:

– Зачем в такую рань пришёл? Ты ведь не грузчик.

– Не спится что то, – сказал Есенин.

В глазах Александра Никитича мелькнул холодок.

– Зря ты водишься с этим... вечным студентом. Затемнит он тебе голову. Втянет в беду.

– Я не мальчик, – ответил Есенин. – Втянуть меня, куда не захочу, никому не удастся. – Он поднял крышку прилавка и прошёл в заднюю половину магазина, поднялся в контору. Сел за свой стол, замер, задумавшись, глядя на улицу в окно.

Служащие уже заняли свои места, раскладывали бумаги – возвращались к прерванному вчера делу.

Часа через полтора прибыли хозяева. Первой с благосклонной улыбкой вступила в контору Олимпиада Гавриловна, за ней – Дмитрий Ларионович. Все, кто находился здесь, при виде хозяйки встали, безмолвно и почтительно склонив головы. Счетовод Мефодий Васильевич Суржиков, словно листочек, подхваченный ветром, снялся со стула и очутился возле женщины, неслышный, угодливый, подхватил под локоток, подвёл к стеклянной перегородке. Вернувшись на место, не скрывая льстивой усмешки, произнёс:

– Головокружительная женщина! – и почему то взглянул на Есенина.

Служащие не могли не заметить, что с тех пор, как среди них появился молодой конторщик, Олимпиада Гавриловна не пропускала дня, чтобы не побывать в лавке. Прежде за ней этого не водилось.

Есенин ничего не слышал и не видел, он будто оцепенел, чутко прислушиваясь к себе, к звону неведомых струн, внезапно зазвучавших внутри него печально и торжественно. Это ощущение возникало в нём и достигало болезненной остроты, когда слова, будто по чьей то умной команде, выстраивались в строчки – только успевай записывать, пока волшебная жар птица не упорхнула...

Его вернул к реальности властный голос:

– Господин Есенин! Сергей Александрович!

Есенин оглянулся.