– Где он живёт? – с живостью спросил Воскресенский. – Сейчас герои нужны позарез. Герой нашего времени – человек дела и воли. Других не знаю и не признаю.

Есенин откинулся на спинку стула.

– Недолго жить осталось этому герою. Чахотка у него.

Воскресенский налил себе ещё рюмку водки, а Есенин – стакан крепкого чая. Помолчали. Корректор склонил голову, и прядь волос, сползая, заслонила одно стёклышко очков.

– Смерть – коварная старуха, – проговорил он, – блуждая по земле, убирает с пути лучших, честных, умных, а подлецов, ищеек, провокаторов, трусов и глупцов почему то щадит – в наказание хорошим... Да... Несправедливость на Руси обширнейшая! Ну, сударь, что вы намерены делать кроме усердной службы на благо и обогащение купца Крылова? Какие великие цели поставлены и разработаны ли планы для их достижения?

– Цель у меня одна, Владимир Евгеньевич. – Голос Есенина сделался глухим, стеснённым. – Других целей не ищу, да они мне и не нужны, чужды... И дорогу к моей цели знаю – она в работе, в ученье, в опыте. Любое мастерство приходит с опытом. Я знаю... Отец из кожи лезет, чтобы вывести меня в люди, сделать из меня учителя. Гонит держать экзамен в Учительский институт.

– И вы пойдёте?

– Придётся. Но я провалюсь.

– Умышленно?

Есенин нерешительно пожал плечами, ощущая некоторую неловкость, словно открылся в чём то нечестном, недостойном, стыдном.

– Ну какой из меня учитель, в самом деле, а, Владимир Евгеньевич? Я и сам то неуч.

– Учительский институт для того и существует, чтобы дать первые навыки в педагогике таким, как вы. И если собираетесь поступать, то сдавайте так, как положено. Зачем вам расписываться в своём невежестве и бесталанности? Негоже, Сергей Александрович.

Есенин промолчал, признавая в доводах Воскресенского правоту.

Они встали, расплатились с половым и направились к выходу. А в углу на деревянных подмостках подвыпивший гармонист опять завёл тягучую, мучительную песню.

Когда они дошли до Большого Строченовского переулка, уже сгустились сумерки. Умолкли голоса детворы, не гремели колеса подвод. Но дневная жара ещё держалась здесь, горьковатая от пыли – ею дышали прокалённые зноем каменные стены и мостовая.

Есенин и Воскресенский свернули во двор и остановились у входа в небольшое кирпичное здание. Есенин запрокинул голову.

– Вон мои два окна.

Воскресенский указал на открытую дверь в полуподвал в противоположном углу двора.

– Мы потом зайдём проведать Василия Тоболина.

Железная, на высоких ножках кровать, стол, два стула, шкаф для платья с рассохшимися дверцами, печка, обложенная кафелем, – вот как выглядело новое жилище Есенина. Но он был счастлив, что жил отдельно, одиноко: в тишине можно размышлять, писать стихи, читать. Есенин пододвинул Воскресенскому стул, распахнул окно. И тотчас в комнату, как бы с разлёту, ворвалась лихая, забубённая песенка. Чиновник, живущий в доме напротив, поставил на окно граммофон, высунув наружу отливающую никелем трубу.

В день свадьбы муженёк –

Молоденькой жене,

Он шепчет: «Мой дружок,

Вполне доверься мне,

Сегодня в первый раз,

А там у нас пойдёт...»

– И часто устраиваются подобные концерты? – спросил гость с усмешкой.

– Чуть ли не каждый вечер, – ответил Есенин. – Помешался дядя на шансонетках.