По Щипку тянулись подводы, лошади бухали подкованными копытами по круглым, отполированным булыжинам, ветер, забегая сюда как бы по случайности, взвихривал пыль, листву, клоки сена. Ребятишки силились запустить бумажного змея; при очередном порыве ветра им это удалось; змей взмыл, шевеля длинным мочальным хвостом, – верховые воздушные потоки рвали его, и нитка напоминала струну – тронь её, и она зазвенит.

Есенин вспомнил, как он сам ещё совсем недавно запускал в небо такого же змея и радовался, когда тот уходил под самые облака.

Воскресенский пришёл после обеда. Он издали увидел Есенина, весело помахал ему рукой, стёкла очков блеснули на солнце; куртка распахнута, ворот белой рубашки расстегнут, форменная фуражка зажата в кулаке.

– С приездом, дорогой Сергей Александрович, – сказал он, приближаясь. – Рад вас видеть в добром здравии!

– Я также, Владимир Евгеньевич.

– Что нового привезли с древней рязанской земли?

– Новостей у вас, я полагаю, больше – Москва! Но и я кое что могу рассказать. Это вас касается... Сейчас доложусь отцу, и пойдём куда нибудь посидеть. – Он вбежал в магазин. – Папаша, я отлучусь ненадолго. Скоро вернусь, и мы пойдём домой.

Александр Никитич, отводя от сына глаза, проворчал с обидой:

– Не успел порог дома переступить и сразу «отлучусь». По цыгански как то... Ты от него скоро не оторвёшься.

– Не сердись, пожалуйста. – Есенин почувствовал себя виноватым. – Мне действительно надо сообщить ему очень важное...

Воскресенский и Есенин прошли к Павелецкому вокзалу. В тощем скверике перед серо зелёным зданием сели на скамейку. Убирая сползающую на очки длинную прядь, Воскресенский оглядывал Есенина, не скрывая радости.

– Изменились вы, сударь, немало. Того деревенского паренька, коего я встречал в чайной год назад, нет и в помине. Налицо некто иной, мыслящий, умный. Творец!

Есенин рассмеялся.

– А ведь жаль, Владимир Евгеньевич, что того паренька нет. Очень жаль... Тот умел мечтать по мальчишески – в дым.

– Отчего же? Странно...

– Каждый год прибавляет новые заботы, ставит иные задачи, их вольно невольно надо решать. А задачи со временем выпадают всё труднее и труднее. Вы знаете, что к нам в интернат приезжал из Москвы полицейский чиновник? По вашу душу...

Вечный студент невесело усмехнулся, поблескивая очками.

– Вежливый такой, да? Играет в приятельские взаимоотношения? С закрученными усами?

– Он. Просил именовать себя Петром Степановичем. Перед тем как допросить меня, украдкой просмотрел мои вещи, почитал стихи... Как отпер сундучок, диву даюсь, – Есенин придвинулся ближе и спросил шёпотом: – Он сказал, что вы большевик. Это правда?

Воскресенский снял очки и, близоруко щурясь, протёр их платком.

– Вас это удивляет или, может быть, пугает?

– Нисколько. Просто я никогда не видел большевика. Слыхать слышал, а так вот сидеть рядом с большевиком не доводилось. Вот сейчас – впервые в жизни.

– Привыкайте, Сергей Александрович... Вы станете служить у Крылова?

– Поначалу придётся. – Есенин вздохнул, тень разочарования омрачила его лицо. – Будущее незавидное, Владимир Евгеньевич. Но что поделаешь? Придётся послужить. Отец так желает, ссориться с ним неохота.

– Послужите пока. – Воскресенский ободряюще кивнул. – Там видно будет... Стихи то новые привезли?

При упоминании о стихах Есенин мгновенно преобразился, лицо просветлело, глаза зажглись таинственно и радостно, к щекам как будто прильнула заря. Проговорил торопливо, захлёбываясь:

– Написал. Много! Даже поэма есть. Прочитаю вам всё до последней строчки. Когда вы придёте? У меня теперь отдельная комната.