Душегубкою змеёю развилась её коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,

Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».

Не заутренние звоны, а венчальный переклик,

Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

Не кукушки загрустили – плачет Танина родня,

На виске у Тани рана от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки запеклися на челе, –

Хороша была Танюша, краше не было в селе.

Есенин смолк и вдруг затосковал, как будто только сейчас сам осознал то, что написал, – весь трагизм, всю непоправимость случившегося с двумя влюблёнными.

Иннокентий Кочегаров надавил кулаками на глаза, вздохнул с хрипотцой, развернул размашистые плечи.

– Бывает, – сказал он. – Вот так бывает, знаю... Очень понятно! Сходятся характер на характер, как, скажем, в рукопашной, – никакая сила не остановит! И одному из них несдобровать. Любили же друг друга! Эх, Сергей, сын Александров, всколыхнул ты мне душу до самого дна. А ведь, кажется, безделица, полтора десятка чернильных строчек, а вот – на тебе! – человеческие судьбы, как на ладони... – Плеснул в стакан водки, выпил и прикрыл локтем лицо.

Петька Лохматый попросил вожака:

– Ты бы рассказал ему про свою Танюшу...

Иннокентий поморщился, он чуть запьянел, веки сразу отяжелели, набрякли.

– Всё в прошлом, друзья. И Танюша в прошлом. – Зорко взглянул на Есенина. – Была у меня история, давно, в юности, когда коробейником по Руси бродил. Немало повидал по сёлам красавиц, но такая повстречалась одна единственная. Королева. Алмазную корону ей на голову – повелевай!.. Ну и поплатился я за неё: свалил соперника. Заковали руки и ноги в железо – и зашагал этапным трактом с полосатыми столбами в Сибирь... Бежал. Вернулся, а моя Таня в сырой земле: извела её женихова родня. Вот и вся история... Потом к зелёному зелью пристрастился. Дружками обзавёлся. Липнут они ко мне. – Обвёл взглядом дружков. – Вот они, мои милые.

– А чем мы плохи? – низким голосом, как будто с обидой спросил мосластый верзила с чёрной повязкой на левом глазу. – Мы своё дело знаем...

– Лихие ребята, – пояснил Иннокентий Есенину, – Каторжники. А если разобраться – несчастный люд... Ты, Есенин, за прилавок не становись. Прилавок зашибёт в тебе не только поэта – человека!.. Пиши. Учись у больших поэтов, у главных. Пушкин, Кольцов, Лермонтов, Некрасов, Надсон, Блок, Брюсов Валерий. У этого про нашего брата вот что сказано: «У нас ножики литые, гири кованые. Мы ребята удалые, практикованные...» – И строго спросил: – Есть у тебя эти книги?

– Нет, – ответил Есенин. – Но я приобрету...

– Когда то ты приобретёшь?.. Петька! – Иннокентий сделал едва уловимый знак Лохматому.

Того как ветром подхватило. Прибежал он через полчаса и положил перед Иннокентием стопку книг, связанную бечёвкой.

Иннокентий бегло оглядел корешки книг.

– Это то, что надо. Только вот Библию зачем брал?

– Рядом с другими лежала.

– Держи, Есенин. – Иннокентий бережно положил книжную стопку ему на колени. – Читай. Не смущайся, что ворованные. Важно, что мысли в них неворованные – почерпнутые из сердца. Ну, прощай, Сергей, сын Александров. – Он встал.

Сразу, как по команде, поднялись и остальные, рослые, с небритыми лицами, в дырявых рубахах – знак вызова окружающим людям, обществу, – босяки.

Продолжил задумчиво:

– Может быть, встретимся ещё. Только – чур! – не здесь. Упаси Бог! – Дружкам велел: – Донесите ему вещи, остановите трамвай, посадите.

– До свидания, – сказал Есенин, сжимая руку Иннокентия, и улыбнулся.