– Работать будешь?

– Наверно. Отец у меня тут.

– Где служит?

– Приказчик в мясной лавке Крылова. На Щипке.

Старшой кивнул.

– Знаю. Заглядывал как то в лавку. Кости брал на суп.

Лохматый тронул чемодан носком рваного башмака:

– Гостинцев везёшь отцу из села то? Угостил бы...

– Какие гостинцы? – Есенин удивлённо и доверчиво улыбнулся, оглядывая босяков – «хозяев рынка». – Костюм, ботинки, несколько рубашек – вот и всё моё богатство. Ну, рукописи ещё...

При слове «рукописи» старшой оживился, сел, обхватив колени руками, колбасу с булкой отложил.

– Что же ты пишешь? Стихи небось?

– Пробую.

– Заметно. Глаз меня ещё не подводит, чёрт возьми! – Он, как равный равному, протянул Есенину руку: – Здравствуй, рязанец! Иннокентий Кочегаров. По прозвищу Коробейник. Прежде я и в самом деле был офеней, коробейничал. Исходил матушку Россию вдоль и поперёк: бывал на тульской земле, на курской, в Сызрани, и в вашей Рязани, и ещё в Вологде, и в Костроме. Ну и, само собой, в Нижнем. В коробе у меня было всё: Псалтыри, Евангелия, ленты, кружева, гребёнки, брошки, крендели и конфеты. А рядом со всем этим – книги графа Льва Толстого, поэта Надсона, книжонки про разбойника Чуркина, смешные рассказы Чехова... Чего только не шуршало в моём коробе! Был я парень молодой, как вот ты, и собой неплох, и бравый. Плясать умел, на гармошке играл, песни певал... Зайдёшь, бывало, в избу, разложишь товары – и валит народ из соседних дворов, с других улиц. Почитаешь им сказки, споёшь песню – и все довольнёхоньки, всем весело. А девки! Такие попадались – дух захватывает! – Иннокентий прикрыл глаза, мысленно уносясь туда, в прежнее – в молодость, и боль сломала на секунду привлекательные черты его лица. – А тебя как величать прикажешь?

– Есенин. Сергей, сын Александров.

– Есенин? – переспросил Иннокентий. – Не помню такого поэта. Я про многих поэтов слыхал, некоторых знал наизусть.

– Я ещё нигде в печати не появлялся, – простосердечно объяснил Есенин. Ему безотчётно нравились эти люди, видимо, со сложным и несветлым прошлым. – Надеюсь на будущее...

– Ну ка, почитай, про что ты пишешь, мы прямо скажем, стоит ли тебе надеяться на будущее или же сразу становись за прилавок, в помощь отцу.

Есенин ничуть не обиделся на замечание о прилавке. Отпетые головы, сидя и полулежа, поддержали своего «башковитого» вожака:

– Читай, не трусь. А мы послушаем, что ты там наваракал!

– Я не трушу, – сказал Есенин и тотчас заволновался, как всегда перед чтением своих стихов.

Чтобы его лучше слышали, он привстал на колени. Босяки глядели на него пытливо и, казалось, затаили усмешки. Перешёптывались.

– Тихо! – приказал Иннокентий ватаге, а Есенина попросил: – Подвигайся ближе.

Есенин придвинулся почти вплотную к Иннокентию, положил на газету недоеденные колбасу и булку. Решился.

Хороша была Танюша, краше не было в селе, –

начал он негромко, но, несмотря на слитный шум торжища, всем было слышно, –

Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру,

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Передохнул немного, с жадностью вглядываясь в лица слушателей. Иннокентий кивнул: дескать, продолжай, слушаем...

Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.