– До свидания, – сказал Есенин, сжимая руку Иннокентия, и улыбнулся.

2

Трамвай катил по садовым улицам. Есенин смотрел в окно. Царапали бока вагонов ветви старых, чуть запылённых лип, вязов, ясеней. Под деревьями на лавочках отдыхали в тени пожилые женщины, дети лепили из песка башенки. В одном месте на Сенной площади, неподалёку от остановки, крутил ручку старый шарманщик, а на ящике скучал облинявший зелёный попугай. Вокруг теснились ребятишки. Доносились обрывки грустной мелодии о горящем в огне Трансваале.

Есенин ласково поглаживал книги, лежащие на коленях, тепло, улыбчиво щурился, вспоминая недоумение Иннокентия: зачем его подручный взял Библию. Чудак! Есенин давно мечтал иметь Библию – свою, собственную. И вот она у него есть. Ворованная, правда, но что из этого?

Трамвай громыхал по Крымскому мосту. Скоро Валовая улица, надо пробираться к выходу. Есенин волновался всё более, по мере того как близилась конечная остановка...

В « молодцовской» было тихо и пусто, в углу в полумраке лежал на койке грузчик Василий Семёнович Тоболин, заваленный одеялами.

– Это ты, Сергей? – окликнул он Есенина хриплым, простуженным голосом. – Отец твой в лавке. Ждал тебя...

– А что с вами? – Есенин подошёл к больному.

– Захворал. Выпил холодного квасу, а сам горячий был. Вот и слёг... То в жар кидает, то дрожу весь, зуб на зуб не угадывает... – Дышал он часто, отрывисто, его душил кашель, сухой, гулкий, на лбу высыпал горошистый пот.

– Вам бы лекарства принять, доктора пригласить...

– Ничего, пройдёт, мы привыкшие. Клади вещи, иди к отцу. Он снял для тебя отдельную комнату. В этом же дворе.

В мясной лавке всё было так же, как и год назад, – покупателей не столь много, продавцы за прилавками, спокойные, сытые, с ленцой взирают на входящих.

Александр Никитич увидел сына; синие глаза отца засветились радостью, руки чуть вздрогнули. Он кивнул продавцу, стоящему в отдалении, тот, подойдя, заменил его. Александр Никитич вытер руки о фартук и, стараясь не торопиться, вышел из за прилавка. Отец и сын обнялись, потом отодвинулись к окну.

– Почему ты задержался, Сергей? – спросил отец. – Я уже затревожился, не стряслось ли чего?

– От вокзала шёл пешком, на Сухаревке немного задержался, – ответил Есенин. – Книги поглядел.

– Я для тебя, сынок, отдельную комнату приготовил. Негоже тебе в общежитии ютиться – одну грубость услышишь.

– Спасибо.

Александр Никитич смотрел на сына с затаённой надеждой, но вовсе не уверенно, даже заискивающе: знал его упрямый и неровный характер, а Есенин почему то стеснялся отца и жалел его. Почему? Кто знает...

– Серёжа, Дмитрий Ларионыч, хозяин, здесь. И супруга его. Олимпиада Гавриловна, – тоже. Пойди к ним, покажись. Поздоровайся...

– Так сразу? – Есенина неприятно удивила эта поспешность. – Можно ведь и повременить. Вот уж устроюсь...

Отец перебил его:

– Откладывать ни к чему. А то обидятся – скажут: был в магазине, а хозяев не удостоил вниманием. Иди.

Это прозвучало как приказание, и Есенин повиновался. Он прошёл в дверь за прилавком, по тесной и крутой лестнице поднялся на второй этаж, в контору. Постучался в кабинет хозяина: ему сделалось вдруг до бесшабашности весело – то ли оттого, что московская жизнь стала отныне и его жизнью, что бы ни случилось в ней, то ли потому, что не дорожил он будущим местом службы и от этого чувствовал себя независимым, или, наконец, от молодости, здоровья и горячего сердца, полного высоких мечтаний о поэтической славе.

– Позвольте войти!

– Войдите... – Дмитрий Ларионович что то писал за столом, щёлкал костяшками счетов, жена его полулежала на диванчике с раскрытой книгой в руках.