– Здравствуйте, – сказал Есенин, кланяясь; улыбка не покидала его губ.

– Сергей Александрович! – Крылов узнал его и тут же убрал со стола бумаги, отодвинул счёты. – Вот неожиданность! Приятная неожиданность!.. Добрый день. С приездом! – Хозяин похудел ещё больше и от этого казался выше, мешки под глазами посинели.

– Благодарю.

– О, каким вы стали!.. – Олимпиада Гавриловна подступила к Есенину вплотную, такая же красивая, со свежей кожей лица, вся в белом. – Прошёл всего лишь год, но как разительно он изменил вас. Возмужали. Похорошели. Мы часто вспоминали вас...

Есенин молчал.

– Да, мы вас ждали, – подтвердил Дмитрий Ларионович. – Чем то вы пришлись нам по душе. Садитесь, пожалуйста.

– Вот сюда, – подсказала хозяйка, указывая на диван; сама она села рядом с ним, оглядывала его затуманенными глазами, хмельная, неопределённая улыбка гуляла по её лиду, ломая капризно сложенные губы.

– Вы не изменили вашего намерения служить у нас? – спросил Крылов.

– Нет, – ответил Есенин.

– Когда вы сможете приступить к своим обязанностям?

– Позвольте, Дмитрий Ларионович, пообжиться немного, обглядеться.

– Безусловно. Здесь много мест для развлечений. В особенности для молодого человека.

Олимпиада Гавриловна прибавила, коснувшись пальчиками плеча Есенина:

– Мы вас зачисляем в нашу компанию. Интересные люди, вечера, беседы, гитары, песни... Скучать не придётся... Ты не возражаешь, Митя? – обратилась она к мужу.

Крылов взглянул на неё как то странно, мешочки под глазами дрогнули.

– Зачем же я должен возражать?..

Наступило неловкое молчание. Есенин поклонился и вышел.

Спустившись в лавку, Есенин на вопрос отца, как его приняли, ответил с оттенком пренебрежения:

– Не беспокойся, всё хорошо. – И посуровел: – Папаша, Василий Семёнович Тоболин сильно захворал. Надо бы к нему доктора пригласить или в больницу положить.

Александр Никитич нахмурился:

– Не ляжет он в больницу. Не на того напал. Поваляется малость и встанет. Не впервой. От него все болезни отскакивают.

– Нет, папаша, дядя Василий болен серьёзно. Надо хозяину сказать, ты старший по общежитию... В случае чего с тебя спросится.

– Я старший, но не доктор, чтобы с меня за хвори спрашивать.

– Тогда я сам скажу Дмитрию Ларионовичу. – Есенин повернулся, собираясь снова идти наверх. Отец, нахмурясь, остановил:

– Ладно. Нынче доложу... Погоди, провожу тебя в твою комнату.

– Я не тороплюсь. – Есенин понизил голос. – Владимир Евгеньевич не заходил?

Александр Никитич принялся без надобности перекладывать куски мяса на полках, проговорил отчуждённо:

– Чуть ли не каждый день заходит. Спрашивает про тебя. Думаю, вот вот заявится и сегодня. Что ему от тебя надобно, не пойму... Ты держись от него подальше. У полиции он на примете. Два раза обыск производили. Неблагонадёжен.

Есенин обрадовался.

– Я побуду здесь, папаша. Может быть, и в самом деле придёт. Он мне чрезвычайно нужен.

Отец промолчал, занял своё место за прилавком.

«Чужой человек для него дороже отца, выходит, – подумал он с неприязнью. – Нашёл, кого предпочесть... Бездомник, кандидат в каторжники». В этот момент он ненавидел Воскресенского, именно через него грозила опасность сыну. «А этот, дурачок мой, ничего и не смыслит даже, идёт, как глупая плотвичка на наживку. Гляди, от нетерпения ногами дрыгает...»

Постояв немного у окна, Есенин вышел – сладковатый, терпкий запах мясной лавки теснил дыхание.

По Щипку тянулись подводы, лошади бухали подкованными копытами по круглым, отполированным булыжинам, ветер, забегая сюда как бы по случайности, взвихривал пыль, листву, клоки сена.