Она не обмолвилась ни словом, пропуская его мимо – в амбар. Лишь в глазах её стоял плач без слёз.

Есенин сел к столу и положил перед собой руки. Он был бледен, чувствовал сильное утомление. Ему было жаль мать, жаль, как никогда, – он ощущал её сердечную боль... Как часто случалось, сама собой сложилась фраза: «Эх ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала?..» – и улыбнулся иронически – любил обжигающие новизной слова, образы...

Мать тихо позвала его, и он, как бы очнувшись, вышел к ней. Склонив голову набок, она глядела на него долго и как то сострадательно. Потом сказала:

– Серёжа, сынок, поезжай к отцу.

– Хорошо, мама, – ответил он поспешно, словно только и ждал этой её просьбы. – Завтра уеду...

...И вот к крыльцу избы дядя Саша подогнал подводу – надо отбывать к новому пристанищу.

– Выноси грузы, племянничек! – крикнул дядя Саша с насмешкой. – Боюсь, на одной лошади то не довезём. Писанины на подвоза, чай, накатал.

Есенин засмеялся невесело.

– Да уж накатал! Тебе за год не осилить. – Он уложил в передок телеги сколоченный из фанеры чемодан с углами, обитыми жестью, цветистый узел с едой, на солому бросил пальто – вот и вся его поклажа.

Наступил час расставания. В проулке собрались бабы из соседних дворов, родичи... В сторонке, опершись на подог , отполированный ладонями до глянца, стоял дед, растроганный и насмешливый.

Дядя Саша хитровато, с ухмылкой подмигнул племяннику:

– А барыня то неужель не придёт проводить?

Татьяна Фёдоровна строго оборвала его:

– Прикуси язык! Больно весел без меры!..

Есенин невольно покосился на белый дом, строгий и безмолвный.

Татьяна Фёдоровна заторопилась:

– Трогай, Саша. – Она перекрестила сына. – Дай тебе Бог счастья. – Погладила по волосам, поцеловала. – Пиши нам почаще, сынок. Отца слушайся...

Есенин обнял деда и вдруг всхлипнул. Борода деда щекотнула ему шею – как в детстве. Дед, довольный, улыбчивый, будто грозя кому то, взмахнул корявым костистым кулаком, не злобно, а так, для порядка:

– Гляди, не трусь там в Москве! Держись крепче, помни, что ты – мой внук! И знай: плохую лошадь вор не уведёт. – И легонько оттолкнул от себя внука. – Езжай с Богом!

Есенин поцеловал всех женщин, стоящих в проулке. Дядя Саша хлыстнул лошадь. Сытая, резвая, она сразу же взяла рысь. Мелькнули резные нарядные наличники, проплыли серые избы, выстроившиеся в длинный ряд... Потом подвода свернула на выезд, зарябили в глазах изгороди с перекинутыми через них ветвями садов, и – вот оно, поле. Есенин оглянулся: прощай, село! Что его ждало впереди? Может быть, слава поэта, может, ночлежки, прокуренные кабаки, безвестность...

– Нет, – сказал он вслух и повторил громче, уверенней: – Нет. Моя слава со мной, на дне этого фанерного чемодана. Завёрнутые в бумагу, увязанные бечёвкой, таятся мои сокровища!

Ураганными рывками билось в груди счастье: скорей в Москву, к Воскресенскому!

Дядя Саша толкнул его в бок локтем:

– Ты спятил малость, Серёга? – От дяди слегка попахивало самогоном. – Заговариваться стал...

Рожь томилась в тиши, желтела, поспевая. По небу, отбившись друг от друга, разбрелись облака. И колосья нежно гладили тени. Стучали в тишине колеса, и бились конские копыта на задубенелой дороге. Хорошо!..

Но отчего так неспокойно на душе, что так надсадно мучит сердце – оно истекает кровью? И вдруг неясно, протяжно, подобно осенним голосам высоко пролетающих журавлей, донёсся голос:

– Серёжа а!

Он прорезал и стук колёс, и топот лошади. Есенин подумал, что это ему почудилось. Но возглас повторился, такой же протяжный и отчаянный:

– Сере ежа а!!

Есенин выхватил у дяди Саши вожжи и резко осадил коня.