За завтраком мать спросила как бы невзначай:

– Нынче опять к барыне пойдёшь?

– Да.

– Не ходил бы ты к ней, Серёжа. Не пара она тебе. Замужняя. У неё двое детей... Неужели девушек то нет в селе? И Анюта Сардановская, и молоденькие учительницы. Незанятые...

Есенин нетерпеливо отодвинул от себя чашку со щами, рассердился:

– Ну что тебе за дело, мама, где я бываю, с кем общаюсь! Не в шайку же разбойников хожу. И не один я бываю там, Тимоша Данилин тоже ходит туда...

– Да ведь он по делу – детей её учит. А ты что делаешь?

– Читаем, музыку слушаем, играем в крокет...

– Играете... – Мать с осуждением покачала головой. – И она тоже хороша птица – нашла, с кем играть... Закружила парню голову...

Есенин развеселился.

– Сегодня поеду с барыней на яр. В имение её брата.

Мать всплеснула руками:

– Час от часу не легче!

День был душным. Солнце, будто в лихорадке, то зябко куталось в пуховые облака, и тогда духота становилась ещё гуще, изнурительней, то неспокойно сбрасывало их с себя и жаром своим томило, жгло землю. По тяжкой испарине чувствовалось, что где то неподалёку ходят грозы. Глуховатый, старчески ворчливый докатывался сюда громовой гул, и по листьям деревьев, как бы в предчувствии бури, пробегал лёгкий трепет.

Мать сказала сыну:

– Куда поедете? Какой вам яр! Гроза надвигается.

– Гроза нас не заденет, – сказал Есенин. – Да и не сахарные мы – не размокнем, не растаем... И не пешком идём, а на лошадях едем. – Он стоял перед зеркалом и подвязывал галстук.

Мать поняла, что отговаривать его от поездки без толку, – он поступит так, как задумал.

Есенин вышел в сад. Вишни шумели от внезапных порывов ветра: ветер трепал их верхушки, срывал листья и относил подальше, за изгородь; он трепал волосы Есенина, и мягкие пряди, падая на лицо, заслоняли глаза.

Есенин вошёл в амбар. Сел к столу и вдруг ощутил тоску – давно не писал, неделю, две, а может быть, и больше, и ноша в душе становилась всё тяжелее и тяжелее. Поездку на яр ждал, мечтал о ней, но чувствовал – тоску она не уменьшит и тяжесть с души не снимет.

На листке бумаги перед ним отдельные строчки, слова, рифмы, простые, безыскусные, естественные, как дуновение ветра, что шумит в вишенье. Прочитал две строчки, улыбнулся.

Задымился вечер, дремлет кот на брусе.

Кто то помолился: «Господи Исусе».

«Будет время, допишу...» – подумал он, берясь за чистый листок. Было такое ощущение, будто он что то вот вот потеряет, дорогое и невозвратимое, и от этого обнимала душу грусть – необъяснимая, как предчувствие, да и предгрозовая тишь давила на плечи.

Вывел строки, сложившиеся как бы сами собой, без усилий, – они тревожили его несказанностью и только сейчас прояснились, явственные, зримые.

Всё встречаю, всё приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришёл на эту землю,

Чтоб скорей её покинуть.

Усмехнулся невесело: соврал, наиграл перед самим собой – а как же стихи, поэмы, которые ещё не написаны, которые видятся и во сне и наяву? А образ женщины, его, есенинский!.. Наташка... Вспомнил сенокос, её жест, несмелый и преданный.

И он написал – будто рукой его водила Наташка Шорина:

Рассвет рукой прохлады росной

Сшибает яблоки зари.

Сгребая сено на покосах,

Поют мне песни косари...

Вышел из амбара, прошёлся по тропке. Ветви вишен, качаясь под ветром, слегка ударялись о его плечи, как бы напоминая, что нельзя терять минут, если эти минуты наполнены чувствами, дороже которых у него нет, и надо вернуться к столу.