– Нет.

– К барыне пойдёшь?

Есенин промолчал. Наташка полежала немного, раздумывая, потом встала и пошла в тумане к шалашу. Есенин не посмел удерживать её.

17

Рассветный холод как бы вдавливал сонного Есенина в копну всё глубже и глубже. Когда встало солнце, сено нагрелось, от запаха трав, дурманящих его голову, стало душно, и он проснулся. Раздвинул перед собой зелёный травяной полог. Хлынул свежий воздух, резкий свет ослепил глаза. Выбравшись из копны, он огляделся. Луг был усыпан косарями и бабами. Отыскал глазами Наташку, узнал по кофте, по её стати – она шла за Василием Чёрным. Она тоже приметила его и как будто нечаянно, вроде бы поправляя платок, помахала ему рукой.

Есенин улыбнулся. «Боже мой, как хорошо жить на свете!» Он отряхнулся. Травинки набились в голову, угодили за ворот рубашки и щекотали спину. Так он и пошёл к парому, не выбрав из спутанных волос зелёных стеблей.

Мать встретила его насмешливым вопросом:

– Ну, работничек, накосился, умаялся, чай, не знаю как? Говорят, грохнулся замертво после первой же полосы.

– Грохнулся, мама, – сознался сын. – Тяжеленько с непривычки то.

– Говорят, с Наташкой Шориной плясал?

Есенин удивился:

– Всё уже известно! Вот народ!

– А ты как думал! Вы там ещё только прибаутки да «страданья» распевали, а тут уже знали: Серёжка Есенин с Наташкой разговоры ведут под тальянку... Приглянулась ли она тебе?

– Что там приглянулась! Тётка Воробьиха правду сказала: другой такой действительно не сыщешь по всей нашей округе. Замечательная она, мама!

– Вот и женился бы на ней...

Сын промолчал. Мать усмехнулась невесело:

– Видно, нашим то сельским девкам за тобой не угнаться. Тебе барыню подавай. – Осмотрев сына, заметила: – В волосах полвоза сена принёс. Пойдём в избу, вычешу...

– Есть хочется, мама...

Мать усадила сына на лавку, взяла деревянный гребешок и только лишь поднесла к его голове, как он вздрогнул и зажмурился, предчувствуя боль – боль эту он навсегда запомнил с детства. Мать весело рассмеялась – перед ней был всё тот же маленький белоголовый Серёжка, босоногий озорник, сорванец, не боявшийся ни домовых, ни кикимор, но оравший благим матом при виде гребешка.

– Не дрожи, – сказала мать. – Я тихонько...

Она осторожно выбирала из кудрей сухие стебли травы, расчёсывала прядь за прядью.

– Отец письмо прислал. Велит тебе ехать к нему, в Москву.

– Когда прислал?

– Вчера принесли. Собирайся, сынок. И в самом деле, чего тебе здесь делать... Там – большой город, там скорее отыщешь себя. И учиться там легче... – Она расчёсывала его пряди любовно и бережно. – И ещё вот что я тебе скажу, Сергей. Если ты там женишься без нашего благословения, то не показывайся в нашем доме со своей женой. Какая бы она ни была – не приму. Вот тебе и весь мой сказ.

Есенин легонько отстранил её от себя.

– О чём ты говоришь? Я не собираюсь жениться. Я очень тебя люблю, мама. И родной наш дом мне дорог. Но я женюсь на женщине, которую полюблю, которая мне будет нужна... Ни сватовства, ни благословений мне не нужно.

Мать только вздохнула – знала, что так оно и случится и никакие угрозы его не остановят.

– С отцом хоть посоветуйся, он тебе зла не пожелает.

– Посоветуюсь, мама... если понадобится.