Иду полем – вижу горе,

Пашет милая моя,

Я сказал ей: «Бог на помощь», –

И заплакала она...

И тут же, не дожидаясь Наташкиной песни, прочитал:

Что ты – белая берёза,

Ветру нет, а ты шумишь.

Моё сердце ретивое,

Горя нет, а ты болишь...

Васька Кренделёв свёл мехи гармони, она последний раз выплеснула звук, похожий на стон, и замолкла, устало выдыхаясь. В костёр не подкладывали валежника, и он постепенно угасал. Ребята молча расходились – надо всё таки поспать часок перед утренней косьбой.

Отделившись от остальных, Наташка пошла мимо шалашей в темноту. По лугам полз туман, шуршал понизу, по траве, поднимаясь всё выше, становясь всё гуще, и Наташка погрузилась в него, как в воду, по пояс.

Есенин догнал её, тронул за локоть:

– Погуляем немного, Наташа?

– Погуляем, – согласилась она. – Только сыро очень. Пойдём сядем вон в ту копёшку.

Они разгребли копну и сели с краешка. Сено ещё хранило дневное тепло, ощущение этого тепла вызывало томление. Помолчали немного, прислушиваясь к еле внятным звукам ночи. Вдалеке торкался дергач, фыркали, сочно хрустели травой лошади, пробивался сквозь туман протяжный вой – то ли собаки, то ли волки. Изредка гудел застигнутый седой мглой на Оке пароход.

– Ты сердишься на меня, Наташа? – сказал Есенин. Она вздохнула:

– Опозорил ты меня, Серёжка... Ведь это я сама послала тётку Воробьиху, не спросила даже маму. Сама набилась... А ты надсмеялся надо мной. Воробьиха разнесёт теперь по селу... Наплевать! Насмешек, людской молвы я не боюсь. – Она опять тяжко и горестно вздохнула. – Дура я. Дура набитая! Понадеялась... Воробьиху послала, а сама спряталась в баню, сидела там и ждала... Дождалась... Эх, Серёжка! Сперва я не поверила тому, что она сказала. А потом свет передо мной затмился, гляжу: солнце вроде светит, а в глазах темно...

– Прости меня, Наташа, – сказал Есенин. – Я не знал, что так получится, не думал, что это всерьёз... Я не хотел тебя обидеть, честное слово, я ведь тебя даже и не знал... Что ты такая – не знал. – Он взял её руку, небольшую, но крепкую и жестковатую, с затвердевшими подушечками на концах пальцев.

– Мне прощать тебя не за что. Сама во всём виноватая... Чего уж теперь...

Ему хотелось утешить её, приободрить.

– Это всё пройдёт, Наташа... Забудется. Выйдешь замуж...

Она резко повернулась, привалившись грудью к его плечу.

– Замуж? За нелюбимого? Каждую ночь ложиться в постелю с нелюбимым, с пьяным, слушать, как он храпит! Руки его будут трогать меня. Нет, нет! – Она почти кричала, словно тот, пьяный, храпящий, уже находился рядом и руки его тянулись к её телу. – Лучше петлю на шею накину, лучше в Оку головой, чем выйду за такого! – Она отстранилась, повела плечами, зарываясь в сено.

Есенин глядел на неё не отрываясь, и чувство благодарности к ней грело его душу: верность такой женщины – стена, о которую разбиваются все невзгоды. Он потянулся к ней, чтобы поцеловать.

– Не надо. – Голос её был сдавлен волнением. – Знаю, что это случится. Только не сейчас... Мне никто не нужен, кроме тебя. Я ведь тебя давно приметила. И выбрала... Считала дни, когда ты вернёшься из своих Спас Клепиков. Дождалась!.. – Помедлив немного, она спросила с тайной надеждой: – Ты назавтра не останешься на сенокосе?

– Нет.

– К барыне пойдёшь?

Есенин промолчал.