Есенин едва успел положить косу. Он сделал шаг, покачнулся и грохнулся в траву навзничь. На какую то долю минуты, кажется, потерял сознание. Веки сомкнулись. Земля под ним качалась, как зыбка.

Наташка Шорина, откинув грабли, бросилась к нему, нагнулась, затормошила:

– Что ты?

Василий Чёрный пучком травы вытирал лезвие косы, проводя по нему от пятки к концу. Он не подошёл к Есенину, лишь взглянул издали.

– Это у него с непривычки. Ничего, отойдёт... – И стал крутить козью ножку.

К нему, к его махорке присоединился Ерёма Квасов. Они присели на корточки, задымили самосадом и завели свои мужичьи разговоры. В лучах раннего солнца дымок казался красноватым облачком. Взмахи кос по всей луговине как то сразу оборвались – косари отдыхали. И только журчала ручьисто, не умолкая, протяжная женская песня.

Наташка тормошила Есенина. Он, не открывая глаз, отстранил её руки:

– Погоди, не тревожь.

– Трава росная. Застудишься. Встань.

– Не могу. Что хочешь делай, не могу. Устал. – Разомкнув веки, он увидел склонённое над ним девичье лицо, огромные серые глаза с расширенными зрачками.

Он слабо улыбнулся этим чёрным, непроницаемым зрачкам. И она улыбнулась, блеснули кончики белых зубов.

Издали нёсся по травам, сбивая ботинками головки цветов, Николай Сардановский. Подлетел, опустился на колени:

– Что с ним?

– Притомился сильно, – ответила девушка. – Встать не может. А трава ещё сырая.

– Сейчас подымем.

Сардановский подсунул ладонь ему под шею.

– Вставай!

– Погоди, – сказал Есенин. – Сам упал, сам и встану.

Полежу чуть и встану. А ты посиди рядом...

Есенин глядел в небо. Он чувствовал, как ему делается легче, как тело насыщается новой мощью – от земли, от трав, от воздуха, от женской песни.

– Посмотри, Коля, на облака, – сказал Есенин. – Миллионы лет до нас проплывали они здесь, над Окой. За эти миллионы лет они лишь изменяли свою форму. Только и всего. И после нас они так же будут плыть здесь, опять чуть чуть изменив свою форму. И белизна, и медлительность, и торжество останутся теми же...

– Не ново, Серёжа, – сказал Сардановский. – Много раз я слышал про это, а читал ещё больше.

– А для меня, понимаешь, ново. – Есенин рывком отделился от земли, сел. – А что ново? Солнце всходит каждый день, и каждый день оно для меня ново. И всегда изумляет! Родится человек – ново. Любопытно, что из него выйдет... А где Наташка? – Есенин огляделся.

– Девица, что была около тебя? Вон там, возле бабьей стаи сидит...

– Ну, а мы пойдём к мужикам, покурим.

Есенин легко, пружинисто вскочил на ноги, вместе с Николаем подошёл к Василию Чёрному и Ерёме Квасову.

– Оживел? – спросил Чёрный без улыбки. – Закуривай. Хотел было подсказать тебе, чтобы передохнуть малость, но передумал – сам попросится! Тянется за мной и тянется, не отстаёт. Не сдаётся. Молодец!

– Какое там молодец, дядя Василий, – возразил Есенин, свёртывая из газетной бумаги самокрутку. – Видишь, как швырнуло...

Ерёма Квасов помотал головой и засмеялся:

– Это у тебя ещё ничего вышло – сам поднялся. Иного, случалось, водой отливали...

Чёрный спросил, прищурив от ядовитого дыма левый глаз:

– Может, переждёшь один заход, отдышишься?

– Нет, дядя Василий, пойду за вами. – Дым самосада опалил лёгкие. Есенин закашлялся.

После обеда и до самого вечера шёл он за Василием Чёрным – шёл через силу, не отставал. А за ним двигалась с граблями Наташка Шорина. Работала она споро, с завидной ловкостью, платок сполз ей на плечи, обнажив спутанные, овсяного цвета волосы.