Хочу концы земли измерить,

Доверясь призрачной звезде,

И в счастье ближнего поверить

В звенящей рожью борозде...

Чередование строф можно потом изменить... Но что будет впереди, в начале этих строк, и во что это выльется в конце – он ещё не знал. Мелькнула строчка, как прозрачное облако, мимолётно, не оставив даже тени. Но он её уловил скорее чутким слухом, чем сознанием, подобно обрывку песни, прилетевшей издалека: «Крестясь на берег и стога». «На берег» – тоже не точно, берег не храм.

Копны и стога чем то напоминают часовни, церкви; храмы. Да! «...Молясь на копны и стога».

Есенин потёр руки, радостно улыбаясь: заключительная строка есть. Середина стиха есть, слова не стёртые, слава Богу! Погоди, перед строкой «Хочу концы земли измерить...» надо поставить вот это. Отыскал в бумагах нужную четвертушку листа, разобрал нацарапанное в потёмках: «Туда, где льётся по равнинам берёзовое молоко...» Неясно, словно сквозь туман, проступало всё стихотворение, уже угадывалась его стройность, законченность... Знакомый трепет улёгся. Грудь заполнила радость – не продохнуть. Слова ложились на бумагу без усилий, чёткие, буквы ещё не стояли отдельно друг от друга, как одинокие избы на выселках, они ещё цеплялись руками по хороводному:

Счастлив, кто в радости убогой,

Живя без друга и врага,

Пройдёт просёлочной дорогой,

Молясь на копны и стога...

Ах, если бы всегда было так легко и так, в сущности, просто – села птица на ветку и запела: бесхитростно и звонко плела свой узор... Нет, это – только начало. Мучительные раздумья, отчаяния, взлёты, падения, поиски, находки, потери. Всё это – он знал – ждёт его впереди.

Ветер усиливался. Темнело, и писать стало трудно, в сумраке амбара буквы едва различались. Не хотелось зажигать лампу, но придётся...

В это время в двери появилась голова кучера помещицы Кашиной – взлохмаченные ветром волосы, чёрная аккуратная бородка, поникшие негустые усы.

– Вы здесь, Сергей Александрович? – спросил Иван, вглядываясь внутрь амбара. – Лидия Ивановна просят вас к себе. Они удивлены, господин Есенин, и беспокоятся, что вас до сих пор нет. Думают, не случилось ли чего... Пойдёмте, пожалуйста.

– Да, да, я сейчас, – отозвался Есенин, складывая в стопку исписанные листки, краснея от неловкости – так увлёкся, что позабыл о барыне и о поездке на яр. – Идите, Иван Трофимович, я сейчас буду.

– Я подожду тут, если позволите, – сказал Иван. – Велено без вас не являться. Лошади уже заложены...

Он сел на скамеечку и закурил. Возле него вертелась Катя, разглядывая чернобородого человека с барского двора; вбежав в амбар, прошептала брату скороговоркой:

– Он не уходит. Сидит... Бородатый, как домовой. Не езди с ним, Серёжа. Ещё завезёт куда нибудь да зарежет...

Кучер показался сестре разбойником или колдуном.

Есенин засмеялся:

– Куда же он меня завезёт, интересно?

– В омут какой нибудь...

Когда он проходил мимо крыльца, мать попыталась ещё раз урезонить сына:

– Гляди ка, что начинается! Неужто другого дня не будет?.. Ты, Иван, хоть пригляди за ними. Не бросай.

Кучер сказал неприветливо, отрывисто:

– Что они мне? Разберутся сами – не младенцы...

Есенин и кучер Иван пересекли улицу и скрылись за воротами белого дома.

Держа на руках маленькую Шуру, Татьяна Фёдоровна всё стояла на крыльце с тайной надеждой, что быстро наступавшая гроза устрашит их и они отложат поездку... Нет, ворота распахнулись, и пара вороных, запряжённых в рессорный тарантас с поднятым парусиновым верхом, дружно вымахнула на улицу, направляясь к съезду, ведущему к Оке.