Воскресенский подошёл к Есенину вплотную, попытался погладить его висок, но тот отстранился. Корректору стало весело.

– Не любите, когда против шерсти гладят? Хуже вострого ножа?..

– А вы любите? – Есенин глядел на Воскресенского потемневшими глазами, отчуждённо, даже гневно. – Сперва растоптали всего, уничтожили, а потом пробуете утешить, подсластить пилюлю? Как же! Приободрить надо, смягчить углы. У меня от этих углов вся душа в крови, в синяках! Способны вы это понять?..

– Пожалуй. Я вообще то способный.

Есенин примирительно улыбнулся.

– Если бы всё, что вы мне наговорили, попробовал бы сказать кто то другой, он бы и минуты здесь не остался. А с вами я как то теряюсь, честное слово. Понять не могу... Колдовство какое то.

– На правду сердиться нельзя, – сказал Воскресенский. – Правда непобедима, она сильнее нас. Вам, Сергей Александрович, необходима иная среда, другие личности должны окружать вас. Не торгаши, конечно... И ещё – учиться надо. Много читать. Читать не второстепенное, не что попало, а главное.

– Я читаю.

– Что попадётся под руку?

Есенин промолчал – опять этот человек был прав: читал бессистемно, дрянное и хорошее – все вместе, без цели, без плана; в голове от этого какая то мешанина, на душе горькая накипь, вкус от неразборчивости хиреет, мысль притупляется, а талант ржавеет. Современные романы, стихи, в особенности пьесы с самоубийствами в финале – хочешь не хочешь – ослабляют волю к жизни. Конечно, есть спасительная классика. Но ведь одной классикой не напитаешься, её, классику, – Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, – он знает чуть ли не наизусть. Надо знать и то, чем живёт литература сегодня, куда она идёт, за кем следовать... Всё это, неразрешённое, волновало, вызывая душевное смятение. Учиться необходимо позарез. Но где? В Учительский институт он не пойдёт – ни за что!.. И в магазине Крылова он, будьте уверены, не задержится, есть в этом прислуживании хозяевам что то унизительное, непрочное и тёмное, как тоска.

– Учиться надо, Владимир Евгеньевич, – согласился Есенин. – Писатели – и классики, и большинство современных – с детства получали и воспитание и образование – с молоком матери всасывали в себя. – Ему вдруг вспомнилось, как Лидия Ивановна Кашина читала стихи на французском, на немецком, на английском языках. Он с неожиданной яростью продолжал выкладывать свои претензии к жизни: – Языки знали, музыку, живопись. А вот я лишь этим летом впервые услышал Шопена, Бетховена, Рахманинова. Бабушкины сказки, дедовы молитвы да мамины песни – вот и всё моё духовное богатство, накопленное с детства.

– Не жалуйтесь и не сожалейте, – сказал Воскресенский, и Есенин невольно подивился его деликатности, его такту, а заодно и дружелюбию. – Если взвесить всё это, то богатство у вас немалое. А если соединить его с врождённым талантом, так это уже целое состояние! Остальное – знания, навыки, техника – приложится. Талант неугомонен, он потребует упорства, не даст вам покоя, он, если хотите, беспощаден и неумолим... – И, не давая Есенину опомниться и возразить, заторопил: – Идёмте в «молодцовскую», я хочу взглянуть на Василия Семёновича.

В полуподвале было мглисто и тихо, лампочка светилась только над столом. Жители «молодцовской» разговаривали шёпотом. Сквозь этот шелестящий шёпот отчётливо слышалось частое, затруднённое дыхание больного. Василий Тоболин вскидывался в беспамятстве, бессмысленно глядел дикими, больными глазами и что то бормотал, выбрасывая вперёд руки, словно отталкивал кого то. Воскресенского он не узнал, откинулся на подушку, выставив широкий небритый подбородок.

– Его немедленно надо класть в больницу, – сказал корректор, повернувшись к Александру Никитичу.