– Поедем, – сказал Александр Никитич, – а то поздно будет. Иди прощайся с хозяевами. Смотри, не забудь поблагодарить... – И не мог удержаться, чтобы не уколоть: – Ты ведь на благодарности то не больно щедр.

Есенин понял, что объяснений с отцом не избежать. Он зашёл в гостиную, где находилась бледная, красивая женщина – сидела в кресле, закутанная в плед, – приблизившись, поцеловал её тонкую, почти прозрачную руку. Она произнесла слабым голосом:

– Прощайте, Серёжа. Не забывайте нас, навещайте... Нам было приятно, когда вы были здесь. Вы и Дуня оживляли весь дом...

– Спасибо, Елена Сергеевна, – прошептал Есенин растроганно. – Спасибо за всё... За доброту вашу... – Он поклонился и вышел.

10

Ссоры с отцом повторялись изо дня в день, одна острей другой. Позже Есенин писал в Спас Клепики Грише Панфилову: «Сейчас я совершенно разлаженный. Кругом всё больно и на всё тяжело и обидно. Не знаю, много ли времени продолжится это животное состояние. Я попал в тяжёлые тиски отца. Жаль, что я молод!.. Никак не вывернешься...»

Время он убивал в книжном магазине. Уходил из дому ранним утром, чтобы не видеться с отцом, добирался до Страстной площади пешком, шёл по знакомым улицам, по мосту через Москву реку, бульварами, останавливался у памятников Гоголю, Пушкину, думал, мечтал, вспоминал стихи...

А после службы бежал в Суриковский кружок на собрания, слушал чтения произведений начинающих или уже опытных и признанных, внимал обсуждениям, диспутам, спорам. А споры вспыхивали не только на литературные темы, но и на гражданские, на политические. Не ввязываясь в эти поединки, он наблюдал за людьми необыкновенными. Здесь, кроме самого руководителя, Сергея Николаевича Кошкарова Заревого, доброго, строгого, умного, бывали Хвощенко, Кормилицын, Верёвкин и сбежавший с каторги социалист революционер князь Вещерский, который был известен в кружке под именем Платона Мироновича Агафонова. Худое лицо Агафонова с продольными морщинами на щеках хранило печать пережитого: у него были седые, навесом, брови, почти белые, жёсткие усы и борода. Социалист революционер Агафонов, неистово поблескивая глазами, отстаивал террористические акты как одну из наиболее действенных форм революционной борьбы с царизмом.

– Надо навести ужас и на царя, и на царских сатрапов, на всех высокопоставленных мерзавцев, притесняющих народ, на весь царствующий дом! – Агафонов метался по комнате и кричал, захлёбываясь и взмахивая руками. – Надо зажечь почву под ними, создать невыносимые условия для их жизни, для бытия!

– Не кричите, Платон Миронович, – урезонивал его Кошкаров Заревой. – Чёрт знает как вы себя ведёте. Возьмите себя в руки... – Он закрывал окна, чтобы голоса не вылетали на улицу.

Деев Хомяковский возражал Агафонову:

– Вы, эсеры, много вреда приносите революционному движению своим террором. И ещё больше принесёте. И нам много времени понадобится, чтобы разоблачить вас, показать рабочему классу вашу сущность. И вообще ваш метод борьбы устарел. Вы подстрелите одного чиновника – на его место поставят другого, швырнёте бомбу и убьёте царя – тотчас появится другой царь...

– А мы и того ухлопаем! – со злорадным наслаждением кричал Агафонов, он как будто уже видел свою коронованную жертву, бьющуюся в агонии. – Изведём в России всех царей, всех царских прислужников, министров, губернаторов. И волей неволей власть перейдёт в руки народа. Как нибудь я приглашу на заседание кружка Савинкова, большого писателя, поэта и великого террориста и конспиратора. Он скоро приобщит вас к нашей идее. Гений и вождь!

Кошкаров Заревой выставил вперёд белые, холёные руки, точно обороняясь от наваждения.