Полицейский чиновник слушал, всё более изумляясь, и как то даже беспомощно улыбался, озирая присутствующих, – он не знал, что делать, что ответить.

– Платон Миронович, – заговорил Кошкаров Заревой строго, – ваши определения нельзя воспринимать всерьёз, это была, видимо, шутка, я думаю... Присущее вам актёрство.

– Конечно же, – обрадованно ухватился за эту мысль полицейский.

Агафонов тотчас возразил с надменностью и вызовом:

– Так могут шутить лишь круглые болваны!

– Тогда, простите, вы попали не по адресу, – сказал Кошкаров Заревой. – У нас не политический митинг, у нас занятие литературного кружка.

Вечер был скомкан.

Есенин торопливо шагал по тёмным переулкам. Агафонов нет нет да оглянется – не ведётся ли за ними слежка. В одном месте резко свернул в подъезд, и они очутились во дворе; из этого двора незаметной щелью пролезли в другой двор и уж потом каким то образом очутились в совершенно ином и, кажется, не ближнем переулке – видать, знал эсер все ходы и выходы в этом районе.

– Если и был «хвост», то мы его обрубили, а если не было, тем лучше. – Агафонов ловким движением сорвал седую бороду, отлепил усы, сдёрнул брови, и Есенин ахнул – перед ним стоял и улыбался человек с юным и смелым лидом: глаза горели, зубы сверкали. – Чёрта с два они меня сцапают! – сказал Агафонов. – Лучше вспыхнуть и сгореть, как Каляев , чем чадить незалитой головешкой. Прощайте, Есенин. Рад был познакомиться с вами. Мы ещё встретимся. – И сгинул в полумгле.

11

Берёзовые рощи, окружавшие Москву, пылали оранжевым огнём. Оно нестерпимо слепило, это оранжевое пламя, охватывая лесные пространства всё шире и шире, и не было конца этому палу – по земле шла осень, шуршала широким, в ярких листьях сарафаном. Воздух от прозрачности словно бы звенел тонко и радостно.

Суриковцы, доехав на поезде до Кунцева, оживлённой толпой направились за село Крылатское на берег Москвы реки; крутые, волнистые холмы густо заросли молодым дубняком; сквозь его чащобу проглядывала, сверкая на солнце, поверхность реки.

Кошкаров Заревой, в светлой чесучовой паре, помолодевший, лёгкой и бодрой походкой провёл друзей литераторов на излюбленное место – к старому, кряжистому дубу, одиноко стоявшему на высоком взгорье. Здесь поэты часто собирались под предлогом пикников, тут велись беседы, споры, выяснялись взаимоотношения, политические позиции, высказывались суждения о современных проблемах. Прямо на траве, под дубовым шатром расстилались скатерти, расставлялись бутылки с вином, закуски...

Есенин впервые участвовал в такой «маёвке», и ему всё было ново и интересно до чрезвычайности. Мысли его разбегались, он не знал, кого слушать, не успевал наблюдать за всеми.

Агафонов, искусно загримированный, поблескивая мёртвой сединой бороды и бровей, стоял на коленях перед скатертью и горячо, молодым голосом убеждал Воскресенского, который также стоял на коленях по другую сторону «белого стола» с угощениями.

– Царя Николая надо убрать! – кричал Агафонов. – Убить! В России не должно быть даря, царского трона! А скипетром будем колоть орехи!

Воскресенский тянулся к нему через скатерть.

– Простите мне, но вы, господин Агафонов, глупец. Или тайный враг революции. А возможно, и того хуже...

Агафонов побледнел:

– Я прошу вас меня не оскорблять. И намёков не делать. А не то вопрос можем разрешить по иному, был такой вопрос у нас в ссылке. – Он торопливо, путаясь дрожащей рукой в лёгких полах пиджака, вынул из заднего кармана брюк плоский браунинг. – Место подходящее, секундантов в избытке. Сойдёмся?..

Презрительная улыбка скользнула по лицу Воскресенского:

– Может быть, вы и бомбу вытащите для дуэли? Ведь вы, савинковцы, больше бомбами любите швыряться.