Ваши души к подорожью

Тянет с посохом сума.

Собирайте милость Божью

Спелой рожью в закрома».

Есенин развеселился, облегчённо расправил плечи, словно стряхивая надоевшую кладь. Он пожалел, что не удрал на праздники в Константиново. Сейчас там оживлённо и в то же время таинственно: парни собираются в компании, к застольям, девушки готовятся к ворожбе, к гаданиям – станут кидать сапожок через ворота: в какую сторону упадёт носком, оттуда и жди суженого...

Дописать стихи ему не дали.

В облаке студёного пара, широко растворив дверь, ввалился Воскресенский, в распахнутой шинели, фуражка на затылке; в обеих руках – кульки, свёртки.

– Владимир Евгеньевич! – Есенин бросился навстречу Воскресенскому. – Вот неожиданность, прямо как снег на голову.

– Я именно так и рассчитывал – снегом на голову. Закройте за мной дверь. Ну как, вечный студент похож на Деда Мороза?

– Вылитый! Лучшего и не сыщешь на всём свете!

Есенин принял у него свёртки, помог снять шинель, повесил её на крючок у печки. Корректор протёр платком затуманенные стужей стёкла.

– А вы вообразили, что вас все кинули, чувствовали себя заброшенным, неприкаянным, так ведь?

– Так, – подтвердил Есенин, радуясь и смеясь.

– Погодите, ещё и князь Вещерский нагрянет. Вы его знаете. Это ваш Агафонов, социалист революционер. Видел я его нынче. Идёт по улице шибко, всё время оглядывается, нет ли шпика по пятам. Обещал навестить вас.

– Смелый человек он, Владимир Евгеньевич, – сказал Есенин с оттенком зависти. – И как всё странно на Руси; князь, а революционер.

Воскресенский присел к печке, грел у огня руки, потирая ладонь о ладонь.

– Сейчас революционером быть интересней, чем князем: опасности, романтика, приклеенные бороды, побеги с каторги... И он знает: за революцией будущее, Но присмотритесь к нему: идеи его непрочны, шатки, сущность своих замыслов он прикрывает пышной фразой, поскреби её – и увидишь гниль. Облик свой он гримирует искусно. Но душу ведь не загримируешь. Хотя, не скрою, поступки его до отчаянности смелы, надо отдать ему должное...

Некоторое время спустя в дверь довольно громко и нетерпеливо постучали, вошёл Агафонов, меховой воротник пальто и шапка, борода, усы и брови промороженно поблескивали.

– Здравствуйте, Есенин! – Поставил камышовую кошёлку с провизией на пол, разделся, с привычной ловкостью сорвал с лица приклеенную бороду. – Где у вас умывальник?

Есенин отвёл его за печку, к рукомойнику. Агафонов мылся, расплёскивая воду, и вошёл посвежевший, совсем юный, до бесшабашности весёлый.

– Вы не привели за собой «хвоста»? – коварно спросил корректор. – А то придётся чокаться под наблюдением полицейского ока. Это уж непременно.

– Не на того напали. «Хвост» обрублен. Не волнуйтесь.

Потом несмело переступил порог пожилой мужчина в дорогом пальто с бобровым воротником и бобровой шапке, надетой щегольски, этак – «чёрт побери всех!» – скошенной на правую бровь. Есенин сперва не узнал вошедшего, а у гостей тот вызвал тревожное недоумение.

– Добрый вечер, Сергей, сын Александров!

Только теперь, услышав голос вошедшего, Есенин догадался, что перед ним был во всём своём неожиданном аристократическом блеске босяк с Сухаревского рынка Иннокентий Кочегаров, Коробейник.

– Удивлены моим видом? У нас так: сегодня пан, завтра пропал. Вы ведь знаете моих чертей: мигну – из под земли всё добудут... Здравствуйте, господа! – Он подал руку Агафонову и Воскресенскому. На пальце Кочегарова блеснул перстень с крупным дорогим камнем. – Потянуло вдруг к теплу, к хорошим людям. Примете?

Агафонов насторожился, заслонил рот ладонью.