Презрительная улыбка скользнула по лицу Воскресенского:

– Может быть, вы и бомбу вытащите для дуэли? Ведь вы, савинковцы, больше бомбами любите швыряться. Авантюристы!

– Если надо будет, вытащим и бомбу! – пригрозил Агафонов.

– Стреляться с вами я не стану. Я вам не купринский прапорщик. – С лица Воскресенского не сходила презрительная, осуждающая усмешка. – Стыдно нам, революционерам, стреляться. Поединок может состояться лишь в том случае, если в решающий момент битвы мы окажемся по разные стороны баррикад... И потом, я вас не оскорблял, господин Агафонов. Я сделал свои личные выводы относительно ваших целей...

Кошкаров Заревой отделился от своей группы, быстро подошёл к Агафонову и Воскресенскому – пиджак снят, на белой рубашке выделялись голубые подтяжки. Он уже подвыпил.

– Господа! Опомнитесь. Приехали повеселиться, а вы ссору затеяли. Платон Миронович, спрячьте оружие.

– Виноват, Сергей Николаевич. – Агафонов сразу остыл, в смущении сунул браунинг в карман. – Выпьем, Воскресенский?

– Выпьем, – согласился Владимир Евгеньевич.

Они чокнулись и выпили.

К ним присоединился критик Русинов, молодой человек в светлом костюме; на загорелом лице не заметно было ни одной морщинки, волосы напомажены и разделены на косой пробор, на верхней губе строчка усиков. Слушая спорщиков, он вставлял смелые замечания, часто такие, о которых человеку его круга, казалось бы, даже подумать невозможно, настолько они были вольны и опасны. Все считали – и это было верно, – что он горяч, не обкатан и полицейский «рашпиль» ещё не коснулся его характера.

Есенин следил за Русиновым и удивлялся: молодой, а уже такой знающий, во всех событиях разбирается умно, судит категорично, и это получается у него авторитетно. А к его слову прислушивались, он ведь критик. Есенин завидовал ему, его учёности, лёгкости в обращении с людьми, и эта лёгкость шла Русинову, придавая ему обаяние. Изредка он подливал масла в огонь, и спорщики приходили в неистовство, спор переходил в ссору со взаимными оскорблениями. Но он умел также и загасить вспыхнувшее пламя.

– Господа, на горизонте появились полицейские. Умерьте свой пыл...

Среди дубового частокола не спеша двигались трое городовых, рослых, с саблями на боку; жёстко скрежетал под их ногами палый лист. Они озирали окрестности, где расположились группами подвыпившие люди.

Направились к суриковцам. Подойдя, остановились.

– Читайте, Есенин! – полушёпотом приказал Кошкаров Заревой.

– Что читать, Сергей Николаевич? – спросил Есенин несколько растерянно.

– Читайте что попало.

– Я последнее прочитаю. – Есенин отодвинулся от скатертей, вокруг которых полулежали и сидели люди.

Матушка в Купальницу по лесу ходила, –

звонким голосом начал он, сразу позабыв о распрях, дуэлях, и деревья с высушенными, хрусткими листьями как бы откликались ему:

Босая, с подтыками, по росе бродила.

Травы ворожбиные ноги ей кололи,

Плакала родимая в купырях от боли.

Не дознамо печени судорга схватила,

Охнула кормилица, тут и породила.

Есенин замолк. Он глядел и на друзей своих – «самородков», и на городовых. Медлил...

– Читайте, Есенин! – крикнул Агафонов.

А Воскресенский мягко попросил:

– Заканчивайте, Серёжа.

И Есенин всё так же звонко и с ликованием прочитал дальше:

Родился я с песнями в травном одеяле.

Зори меня вешние в радугу свивали.

Вырос я до зрелости, внук купальской ночи,

Сутемень колдовная счастье мне пророчит.