Кошкаров Заревой выставил вперёд белые, холёные руки, точно обороняясь от наваждения.

– Пожалуйста, Платон Миронович, опомнитесь: не приглашайте вашего Савинкова, мы не желаем никакой другой идеи, кроме идеи служения народу художественным словом...

– Служение народу, художественное слово, литература – это в первую очередь политика, Сергей Николаевич! – Агафонов опять заметался по комнате. – Политика! А политику не делают в белых перчатках. У них для нас – каторги, виселицы, а у нас для них – бомбы. Да с!

Есенин многого не понимал из того, о чём шёл спор, но ожесточённый человек с сумасшедшими глазами чем то привлекал, в его яростных высказываниях чувствовалась сила и убеждённость смельчака, готового на подвиг во имя своей какой то огромной цели – её то Есенин и не осознавал. Но он всё более утверждался в одном: революцию должны совершить именно такие люди, беззаветные, презирающие опасности, не боящиеся рискованных поступков. Речи Агафонова, его прошлое – этап по Владимирке, ссылка, побег с каторги через таёжные реки, по неведомым тропам – насыщали душу беспокойством, желанием риска, воспаляли воображение.

Однажды во время заседания кружка в помещение без стука ввалились полицейские, все как будто на одно лицо – двое в форме, один, должно быть офицер, – в штатском костюме.

Есенин тотчас узнал его: это он приезжал в Спас Клепики снимать с него допрос. Полицейский чиновник тоже узнал Есенина – улыбнулся, как старому знакомому, шевельнулись завитые колечками усы.

– Не успели прибыть, господин Есенин, и сразу же окунулись в сборища сомнительного свойства? – Повернулся к Кошкарову Заревому: – Что здесь происходит, милостивые государи? По какому случаю собрание?

– Это не собрание, а очередное занятие литературно музыкального кружка. – Сергей Николаевич был внешне почтителен, сдержан. – Читаем произведения писателей и поэтов. Обсуждаем...

Окинув взглядом присутствующих, полицейский чиновник кивнул Дееву Хомяковскому:

– Продолжайте, господин Деев, мы послушаем.

Чиновник сел на свободный стул, закинул ногу на ногу и уставился на поэта. На вопросительный взгляд чтеца Кошкаров Заревой чуть наклонил голову.

– Пожалуйста, Григорий Дмитриевич. Господин полицейский чиновник изъявил желание приобщиться к поэзии.

– Да, я люблю поэзию, – подтвердил тот, приосанясь. – Она, так сказать, украшает жизнь, вносит в неё разнообразие.

Деев Хомяковский положил руки на спинку стула.

– «Перед грозой», – тихо объявил он следующее стихотворение и продолжал читать ровным голосом, хотя и с внутренней тревогой – присутствие полицейских явно стесняло его:

Краски сгущаются –

Хмурые, тёмные.

И надвигаются –

Бурые, чёрные,

Тучи на небе кругом.

Эхом невидимым,

Гулом, раскатами,

Вспышками молнии,

Дождика каплями,

Глухо доносится гром.

Это – могучая,

Гневная, грозная

Сила незримая,

Сила свободная –

К нам прилетает дождём!

Всё, – сказал Деев Хомяковский и, заметив, что стул его занят полицейским чиновником, скромно пристроился в уголке на табурете.

Некоторое время царила удручённая тишина. Её нарушил Кошкаров Заревой:

– Господа, прошу излагать свои суждения относительно только что услышанных произведений поэта Деева Хомяковского. – Он обратился к полицейскому: – Как известно, Пётр Степанович, автор стихов, – крестьянин Калужской губернии, ныне булочник в заведении купца Филиппова.

– Да, нам известно, – ответил полицейский, зорко вглядываясь в Деева Хомяковского.