Агафонов насторожился, заслонил рот ладонью.

– А вы кто будете?

– Я Иннокентий Кочегаров. – Чёрная, отлично сшитая пара, белая рубашка, великолепной работы булавка в галстуке, бородка с проседью, медлительные жесты – всё это отдавало чем то снисходительно барским. – Я есть босяк, обыкновенный русский босяк, бездельник, бродяга, обременяющий землю. Случайно встретился на Сухаревке с этим юношей... – кивнул на Есенина. – Он своими стихами, будто ливнем, омыл мне душу. Другим он меня, нет, не сделал, но глубочайше заинтересовал, захотелось ещё раз взглянуть на него. Мои ребята разузнали место его нахождения, и вот я перед вами! Так примете?

– Конечно, – ответил корректор. – Располагайтесь.

– Благодарю. Одну минуту. – Приоткрыв дверь, Иннокентий Кочегаров хлопнул в ладоши.

И тотчас в комнату ввалились двое. Есенин распознал их сразу, как старых знакомых, – Лохматого, что доставал ему книги, и другого, с повязкой на глазу. Они бережно поставили у порога две большие корзины, молча, почтительно поклонились, не сводя с Кочегарова глаз. Тот подал знак, и они тут же исчезли.

В корзинах было столько вин, закусок, фруктов, что всё это не уместилось на утлом столике холостяцкой комнатёнки: многое пришлось разложить на подоконниках, а бутылки расставили прямо на полу.

Агафонов зорко приглядывался к пришельцу и вдруг сказал ему:

– Из вас, господин Кочегаров, мог бы получиться неплохой мститель.

– В каком, простите, смысле?

– Мстить властям за попрание правды народа, его достоинства.

Кочегаров прищурил трезвые умные глаза:

– Я вас, кажется, понял. Ежели не ошибаюсь, вы из тех господ, которые бросают бомбы в сановников.

– Вот именно!

– Не гожусь. Я человек пьющий, рука не тверда и могу кинуть снаряд не в того... Да и устарел для таких забав. Опоздал...

– Жаль, – Агафонов нервно вздохнул. – А вы субъект подходящий. Лицо у вас – хоть медаль выбивай. Люди с такими отважными лицами идут на риск бестрепетно, а при неудачах пощады не вымаливают.

В комнату вошёл Александр Никитич, принёс стопку разрозненных тарелок, вилки, ножи. Он едва скрывал изумление, встретив у сына столько гостей.

– Не скучаешь, сынок, – промолвил он и подумал: «И чего они все в нём находят? Мальчишка как мальчишка...» Поглядел на Иннокентия Кочегарова, улыбнулся: – Долгонько к нам в магазин не захаживали, господин Кочегаров. Какой вы нынче франт! И шуба на хорьке. Разбогатели, видать.

– В нашем деле разбогатеть ничего не стоит.

– Это мне известно. А вот с этим господином встречаюсь впервые. – Александр Никитич взглянул на Агафонова.

– Рад познакомиться, – откликнулся Агафонов и назвал себя. – Я друг и поклонник вашего сына.

Александр Никитич покачал головой:

– Ну и дружками ты обзавёлся, Сергей! Заведут они тебя – и не выберешься...

– Не заведут, папаша, – Есенин улыбнулся. – Не тревожься... Сидеть вот не на чем. Сбегаю в «молодцовскую» за табуретками.

– Сам схожу.

– Я призываю вас к скромности, господа, – сказал Есенин, когда отец вышел из комнаты. – Отец мой – человек определённых правил, честный работник, чтит хозяина, и разговоры ваши наводят на него ужас... Воздержитесь для моего блага.

Через полчаса на Спасской башне Кремля отзвенело двенадцать. Воздух был проморожен и чист, и звон часов донёсся сюда – проник в открытую форточку. Все встали, чокнулись стаканами с шампанским, поздравили друг друга с наступившим тысяча девятьсот тринадцатым годом. Отец и сын обнялись. Общий стол, настроение праздника, гости – всё это размягчало сердца, примиряло.