– В том то, видно, и дело, что не хочешь, – строго сказала мать. – Захотел бы, так сделал... Характер у тебя отцовский. А его нрав мне давно известен. – И, спохватившись, подобрела: – Ты ешь, сынок, ешь...

– Один раз поссорились так, что он выгнал меня из дома, – пожаловался Есенин.

– Господи! Страсти то какие! Неужто выгнал?

– Да. Два месяца пришлось жить у чужих людей...

– Боже мой!.. Не зря душа у меня была не на месте – болит и болит, сладу с ней нет. И уразуметь не могу отчего... За что выгнал то?

– Без его спроса уволился из магазина. Отказался держать экзамены на учителя.

Мать с состраданием покачала головой:

– Так и останешься неучёным, сынок? Разве ты хуже других?..

– Учиться я буду, мама. Это решено. Только другому стану учиться. Тому, что нужно для моего призвания.

– Ох, надёжное ли призвание то твоё?..

– Неужели и ты мне не веришь, мама! – Сын положил картофелину обратно в чугун, встал, прошёлся по избе, болезненно взволнованный, опять сел.

– Верю, сынок. Да ведь зарабатывать надо. Наверное, отец сердится больше всего на то, что денег не приносишь. Не зарабатываешь, а своевольничаешь... Отцу одному то тяжело приходится. Нам присылает. Себя кормит, обувает одевает. От тебя пока помощи никакой. Обидно ему... Ты что приехал?

Есенин помолчал в затруднении.

– Уволился из книжной лавки... Вот и приехал...

– Ни к какому берегу, видать, не пристанешь – всё увольняешься.

– Ты недовольна, мама, моим приездом?

– Не болтай зря, Серёжка! Рада до смерти. Изболелась вся, не видя тебя... Ты надолго?

– Нет. Отдохну малость. Устал я от всего этого. По тебе соскучился и вообще по дому...

После завтрака Есенин оделся и вышел на улицу – окунулся в весну, в раннюю, юную. Она только что просыпалась, только что открывала голубые, сквозной ключевой чистоты глаза и изумлённо оглядывалась вокруг... В затишье солнце уже грело, от подтаявшей завалинки струился пар. С крыши по длинным, отточенным сосулькам скатывались капли, со свистящим щёлканьем падали в небольшие лунки. На дворе плескал крыльями, голосисто, не по зимнему кричал петух.

Есенин пересёк улицу, скользя и оступаясь на рыхлом ноздреватом снегу. Остановился на взгорье за кладбищем.

Деревья и кусты на кладбище были мёртвые, почернелые, без единого листочка. Барский особняк и сад поражали нежилой глухотой; хозяйка с детьми уехала на зиму в Петербург, оставив кое кого из дворни для присмотра за усадьбой... Было одиноко, немного грустно, но зато и легко, Есенин отдыхал.

За неделю, проведённую в родном доме, он поправился, душевно окреп, всё чаще смеялся, беспричинно и беспечно; мечты уносили его к тому прекрасному мгновению, когда он увидит свои стихи напечатанными; ведь река начинается с небольшого ключа, пробившегося из глубин земли. И могучая Волга в истоке своём – лишь родничок, вечно пульсирующий, тонко и неиссякаемо. Есенин прислушивался к себе, ждал: не зазвучит ли таинственная песенная струна, рождая чудо словосочетаний, которые томили его и жгли?..

Теперь, отдохнув, как бы оттаяв, он готов был отказаться от тех горьких строк, что послал Грише Панфилову на второй день приезда в село: «Сейчас я нахожусь дома. Каким образом я попал, объяснить в этом письме не представляется возможности... Кругом всё больно и на всё тяжело и обидно. Не знаю, много ли времени продолжится это животное состояние...» Ничего подобного он уже не ощущал, кризис миновал, и началась волнующая полоса выздоровления. Сейчас он снова был полон сил и замыслов...

Беззаботность успокаивала. С утра он отправлялся к деду и бабушке, где его угощали свежим творогом со сметаной, и дед, как бы дразня старуху, учил премудростям жизни, наставляя вопреки воле отца идти именно тем, нехоженым путём, который внук избрал для себя.