Грузчики, мускулистые, рослые, признавая справедливость слов хозяина, виновато молчали, понурив головы.

– Это по недосмотру получилось у нас, Иван Дмитриевич, без умыслу, – объяснил один из них.

– Чтобы этого больше не повторялось, – сказал Сытин мягче, примирительное. – А если что – так я не держу никого. С Богом...

Внешность Сытина не была примечательна: коренастый и крепкий, с хорошим русским лицом, с небольшой бородкой и усами, в сером костюме под расстёгнутым пальто; было заметно, что он прост и одновременно самостоятелен в обращении как с подчинёнными, так и с вышестоящими.

По рассказам друзей Есенин знал, что Сытин начинал мальчиком на побегушках в книжном магазине, а прошло время – не один год жизни, – стал знаменитым издателем, руководителем крупнейшего в стране книжного дела. Может быть, поэтому Есенин и не сробел обратиться прямо к нему – костромич должен понять рязанца.

Сытин ничуть не удивился, увидя приближающегося к нему молодого человека в лёгком пальто нараспашку, со шляпой в руке. Не дойдя нескольких шагов, юноша вежливо, может быть, с чуточку деланным смирением поклонился.

– Добрый день, Иван Дмитриевич...

Сытин зорко вглядывался в Есенина.

– Здравствуйте. Кто вы такой?

– Я Есенин.

Иван Дмитриевич уловил в ответе некоторую горделивость, какою этот юноша как бы подчёркивал звучность своей фамилии.

– Я из рязанского села. Хочу испытать здесь своё счастье. Примите меня, пожалуйста, к себе на службу. – Есенин скромно опустил взгляд, замер в ожидании.

– А что вы, собственно, умеете делать?

– Всё, что поручите. Хорошо бы в корректорскую.

– А справитесь? Дело это, прошу заметить, нелёгкое.

– Я научусь скоро. Я понятливый... – Есенин вдруг улыбнулся, словно посмеиваясь над своим хвастовством, сам не сознавая, как располагает людей к нему его улыбка, лукавая, простецкая и покоряющая.

– А вот понятливые нам нужнее всего! Давно проживаете в Москве?

– Полгода. Отец мой – приказчик в мясной лавке Крылова, что на Щипке.

– Знаю, – сказал Сытин. – Бумагу обёрточную у меня берёт...

– Я тоже служил у Дмитрия Ларионовича в конторе. Но не по мне это. Ушёл.

– Догадываюсь, что это не по вас. – Сытин про себя уже решил, что этому парню служить надобно именно у него, в книгоиздательстве. – Ступайте, господин Есенин, в контору, к моему сыну Николаю. Сумеете ему понравиться, значит, ваша взяла.

– Я постараюсь.

– Скажите, что я вас послал.

– Спасибо, Иван Дмитриевич. – Есенин улыбнулся, поклонился и отошёл.

За воротами его поджидал Воскресенский.

– Выражение лица вашего, этакое победительное, что ли, сияющее, свидетельствует о том, что у вас полная удача. В какое отделение?

– Пока что к сыну направил, к Николаю Ивановичу, тот, видно, знает, кого куда ставить.

– Это хорошо, – сказал корректор. – Имейте в виду, что Николай Иванович любит поэзию и вообще литературу. Он, как ювелир, сразу определит грани вашего дарования...

На Пятницкой, неподалёку от типографии, в сером здании Есенин отыскал нужный кабинет.

– Я от Ивана Дмитриевича. Есенин.

За просторным столом сидел человек с бородкой клином, с усами, русые волосы без седины, лицо бледное, болезненное, глаза с близоруким прищуром. Он долго всматривался в посетителя и только потом жестом пригласил сесть. В это время задребезжал телефон. Молодой Сытин, сняв трубку, узнал голос отца.

– Коля, придёт один юноша, похожий на инока, будто сошедший с лубочной картинки сын боярский, Есениным прозывается, он из рязанского села.