– Где письмо? – спросил Есенин, волнуясь. Лука Митрофанов вынул из за пазухи сложенные вчетверо листки.

«Мы, нижеподписавшиеся, – читал Есенин, шевеля губами, – пять групп сознательных рабочих Замоскворецкого района гор. Москвы, прочитав в газетах «Правда» и «Луч» о тех разногласиях, какие существуют среди депутатов с. д. фракции и рабочей прессой, мы приветствуем отказ шести депутатов от сотрудничества в газете «Луч»...»

Дальше Есенин читать не стал – всё равно он не мог разобраться в тонкостях политических формулировок, не мог постигнуть всей глубины разногласий тех групп, что стояли за «Правдой» и за «Лучом», но вида не показал, а спросил осведомлённо, даже несколько небрежно:

– Это письмо в поддержку позиций «Правды»?

– Конечно! – Лука Митрофанов отодвинул его от двери в угол, заговорил торопливо, как бы захлёбываясь словами: – Газета «Луч» отстаивает предательскую линию. Она пытается сделать нашу рабочую партию легальной, ну, открытой, что ли, призывает её выйти из подполья, чтобы царской охранке легче было переловить всех её членов, а в особенности руководителей, и посадить за решётку, одним словом – ликвидировать. Вот тут сказано, смотри: «Из вышеизложенного мы предлагаем семёрке отказаться сотрудничествовать в газете «Луч», которую, мы считаем вредной, разъединяющей ряды рабочего класса России». Вот и вся история, – сказал Митрофанов в заключение. – А что касается «шестёрки» и «семёрки» – я тебе потом объясню.

– Где ставить подпись?

Лука перевернул страницу.

– Здесь...

Отвезти письмо в Петербург депутату Четвёртой государственной думы от рабочих Московской губернии Роману Вацлавовичу Малиновскому было поручено Воскресенскому. Он испросил у заместителя заведующего корректорской Коростелева разрешение на отлучку и в тот же день немедля выехал.

До Николаевского вокзала его провожал Есенин; встречи и проводы возбуждали и как бы встряхивали его.

– Завидую я вам, Владимир Евгеньевич, – сдерживая волнение, сказал Есенин. – Вы всегда заняты, всё время в движении...

– Не завидуйте, – ответил корректор. – В этих полулегальных поездках не столько удовольствия, сколько оглядок на слежку. С наслаждением пожил бы, как многие, тихо, спокойно, да вот не умею. Вы ведь тоже не из породы спокойных... Прощайте, Сергей Александрович, полагаю, что скоро вернусь, пожалуй, даже расскажу кое что.

Петербург встретил Воскресенского хмуро, будто догадывался, с чем пожаловал сюда москвич, навалился на грудь промозглостью, сумятицей и теснотой. «Вечный студент», запахнув шинель, подняв воротник, пробрался сквозь разномастную толпу к извозчичьему ряду, выбрал пролётку поплоше – подешевле – и как бы мимоходом обронил кучеру:

– Поскачем?

– На такой лошадёшке не поскачешь, – произнёс извозчик. – Слабосильная стала... Гнать её жалко, а не гнать – ни гроша домой не привезёшь. Так вот оно и цепляется одно за другое. А на поверку – нужда. – И добавил примирительно: – Я не жалуюсь, это так, к слову.

Сперва ехали по Невскому, затем свернули на менее оживлённые улицы. Воскресенский, поёживаясь в своей жиденькой шинели, вглядывался в лица петербуржцев; серые, неприветливые, они как будто расплывались в водянистом воздухе.

– Однако вот мы и добрались в полном благополучии, – объявил извозчик с такой радостью, словно боялся, что не довезёт куда следует.

Расплатившись с извозчиком, Воскресенский с несвойственным для него волнением взбежал на третий этаж и позвонил в квартиру номер 25. Малиновского он почти не знал, виделся с ним однажды в Суриковском кружке – того приводил критик Русинов.