Дверь открыла молодая женщина – пышная, важная. Она улыбалась гостеприимно, а может, и от довольства жизнью и той ролью, какую играла в этом доме: горничная, экономка, хозяйка.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, в кабинет, – произнесла она певуче и ласково. – Роман Вацлавович у себя...

Воскресенский стоял у порога, протирая очки, и, тоже улыбаясь, соображал: с полотна какого русского художника сошла эта медлительная белая лебедица.

Малиновский, как будто устав ждать пришедшего, вышел из кабинета в переднюю.

– А, товарищ Воскресенский! – удивлённо сказал он. – Проходите, пожалуйста. – Он был без пиджака, жилет в полумгле резко оттенял рукава рубахи, жёсткий воротник подпирал подбородок, блеснула камнем заколка на галстуке. Пожимая гостю руку, Малиновский спросил: – С какой надобностью пожаловали? Зря ведь не поедете...

– Сейчас, Роман Вацлавович, отдышусь малость, отогреюсь, тогда обо всём доложу.

– Аннушка, подайте, пожалуйста, нам чаю в кабинет, – попросил Малиновский прислугу и ввёл Воскресенского в просторную, хорошо обставленную комнату, усадил его в глубокое кожаное кресло, сам сел напротив.

Большой письменный стол был завален газетами, письмами, гранками, журналами. Малиновский привычными движениями собрал всё это в стопку и отодвинул на край стола.

Воскресенский молча рассматривал депутата – высокого стройного человека с интеллигентным энергичным лицом, – он нравился корректору. Но Воскресенский не мог отделаться от ощущения, что прибыл сюда не вовремя и явно помешал. Хозяин заметно нервничал, левая щека его немного дёргалась, и он изредка прижимал к ней ладонь.

– Какое настроение в Москве, Владимир Евгеньевич? – спросил депутат. – Чувствуется ли приближение коренных перемен, которые должны свершиться?

– Не то что чувствуется, Роман Вацлавович. Они носятся в воздухе, зовут, как звук набатного колокола! На каждом промышленном предприятии чуть что не так – объявляется забастовка, выдвигаются требования самого революционного содержания. Я привёз вам письмо от замоскворецких рабочих. – Воскресенский вынул из внутреннего кармана куртки сложенные листы, развернул их и положил перед Малиновским. – Вы можете использовать его в борьбе с меньшевиками, с ликвидаторами, с их предательской газетой «Луч». Одновременно мне поручили передать это письмо в редакцию «Правды».

Малиновский быстро пробежал глазами строчки, всё чаще и крепче прижимая дергающуюся щёку ладонью и изредка кивая – то ли одобряя, то ли мысленно редактируя, то ли восхищаясь смелостью замоскворецких рабочих.

– Это блестяще! – воскликнул Малиновский и, упруго оттолкнувшись от подлокотников, встал, прошёлся по кабинету. – С такими рабочими можно совершать великие дела! – Глаза его зажглись вдохновением. – Для нас, большевиков, этот документ явится ценнейшим оружием в борьбе с врагами! В «Правду» я передам письмо сам. – Он выдвинул ящик стола, положил в него листки и запер. – Вы долго пробудете здесь, товарищ Воскресенский?

– Дней пять шесть, – ответил корректор. – Хочу погулять по столице, в музеях побывать...

Белая лебедица неслышно вошла в кабинет с подносом в руках, и сразу стало как будто светлее и теплей, повеяло домашним уютом. Она поставила на круглый столик завтрак.

– Кушайте на здоровье! – Взглянула на Воскресенского серыми, дремотными глазами и поплыла из кабинета.