– Правильно сделал! Вот бы тебя арестовать да высечь! – крикнул Пуришкевич Герасимову, сходившему с трибуны.

Трибуну занял Шагов, депутат от рабочих Костромской губернии.

– Я должен подтвердить: на квартире Петровского был оштрафован не только сам Петровский, но и его квартирант депутат Шагов. Я квартирую у товарища Петровского.

– По морде видать! – крикнул Пуришкевич, срываясь с места.

Начался беспорядок, понеслись крики со всех сторон:

– Что за безобразие!

– Гнать его вон!

Трудовики и социал демократы подступили к председательской трибуне и потребовали от князя Волконского, чтобы тот обратил внимание на поведение Пуришкевича. Председатель партии «октябристов» Антонов пытался убедить трудовиков и социал демократов не поднимать шума.

К Пуришкевичу подлетел Чхеидзе:

– Уберите этого негодяя и мерзавца! – Взмахнул над головой Пуришкевича кулаками. – Ах ты, шпик, негодяй и мерзавец! Вон!..

Шагов стоял на трибуне, ждал, когда утихнут страсти. Князь Волконский позвонил в колокольчик и сказал:

– Реплику, которую позволил себе член Думы Пуришкевич, я считаю совершенно недопустимой. Недопустимо также и выражение члена Думы Чхеидзе по адресу члена Думы Пуришкевича. Предлагаю исключить их на одно заседание...

– Позвольте, – попросил Пуришкевич с места. – Я знаю, господин председатель, чтобы сохранить свой престиж, вы меня выключаете на одно заседание, о чём горевать не стану – пообедаю хоть на четверть часа раньше. Да ещё с Чхеидзе!

– Погодите, Пуришкевич... – сказал Шагов с трибуны. Тотчас неистово зазвенел председательский колокольчик.

– Депутат Шагов, я лишаю вас слова.

В перерыве депутаты большевики собрались в маленькой комнате, отведённой им для отдыха и для совещаний. Последними пришли Малиновский и Воскресенский.

– Прошу познакомиться, – сказал Малиновский, нервничая. – Воскресенский Владимир Евгеньевич. Москвич. Работник издательства Сытина. Привёз письмо от рабочих Замоскворечья. Хорошее письмо. А вчера вечером письмо это у меня выкрали...

– Как так? – спросил Петровский. – Кто?

– Какие то неизвестные личности. – Щека Малиновского дёргалась сильнее обычного, и бледность на лице проступала явственней. – Мы с товарищем Воскресенским были в театре, потом я его проводил до гостиницы «Астория». А вернулся домой, служанка моя вся в слезах, перепуганная насмерть, говорит, что приходили трое, в чёрных шляпах, на глазах чёрные маски, приказали ей сидеть и не двигаться, а сами прошли в мой кабинет... Ничего не взяли, кроме моих личных писем и письма рабочих... – Он понизил голос:– Товарищ Воскресенский, на всякий случай предупредите всех, кто подписал письмо, чтобы были осторожны, за ними может быть организована полицейская слежка...

– Всё это звенья одной цепи, – сказал Петровский. – Решили наступать на рабочих депутатов – для них все средства хороши.

«Прежде всего надо известить Есенина», – подумал корректор.

16

Есенин, вовлечённый в жизнь огромного рабочего коллектива, был, как никогда, спокоен. По утрам бежал на фабрику, после службы спешил к суриковцам; там за обсуждением рукописей задерживался допоздна. И ему казалось, что он уже отошёл от разрушающих раздумий о себе самом, о назначении человека, живущего на грешной земле, об образе Христа с капельками крови на висках под терновым венцом...

Как и обещал Николай Иванович Сытин, через несколько месяцев Есенина перевели в корректорское отделение. В просторном помещении за столами сидели мужчины и женщины, вычитывали тексты набранных, но ещё не свёрстанных будущих книг.