– Никто вам не поможет так, как вы сами, – заметила Анна. – Вам учиться надо, Есенин. Упущенного времени не вернёшь. Смотрите, отстанете... А вы поэтом хотите быть, вам отставать рискованно.

– А где учиться то? – Есенин погрустнел. – От Учительского института отказался, чем и вызвал гнев отца на свою голову. Прощения не получил и едва ли получу. Хотя – я это знаю верно – он меня любит и желает мне добра.

– Хотите, станем вместе посещать университет Шанявского ? – неожиданно предложила она. – Есть такое учебное заведение.

Есенин приостановился, взглянул на неё с загоревшейся надеждой.

– А меня примут?

– Думаю, примут. То есть даже непременно примут!

Он оживился ещё более, снял пиджак, перекинул его через плечо. Они шагали по Крымскому мосту. С реки дул свежий ветер, трепал волосы, развевал галстук. Июльское солнце, скатываясь к западу, горячо било в лицо девушки. Наблюдая за ней, Есенин всё более поддавался обаянию её простоты, свежести и юности.

– Знаете, Анна, – заговорил он доверчиво, – я о вас иногда думал, вспоминая нашу встречу у типографии. Помните?

– Помню, – ответила она. – Мне запомнилась ваша наволочка. Что за книги в ней были?

– Разные. Библия, например.

Она обернулась, глаза её таили насмешку.

– Уж не верите ли вы в Бога?

Он сделал вид, будто не уловил издёвки ни в её взгляде, ни в тоне.

– Человек обязан во что то или в кого то верить. – Ответ прозвучал немного резко, но убеждённо. – Вера – это та земная твердь, на которой стоит человек. Нет веры – нет почвы под ногами...

Анна внимательно слушала то, что он доверительно говорил ей, и поражалась тому, как вдохновенно преобразился весь его облик. А может быть, это игра в слова?

– Я есть ты, – торопливо продолжал Есенин. – То же самое хотел доказать и Христос, Анна. Я иногда думаю: люди, посмотрите на себя, не можете ли вы стать Христами? Разве я, Есенин, при напряжении воли не могу быть Христом? Разве я побоюсь умереть на кресте за благо ближнего? Простите, я вам не надоел?

– Нет, – сказала Анна, – продолжайте, это интересно.

– Я хочу сказать, что жизнь, в сущности, нелепа. – Есенин то останавливался, как бы невидяще глядя на девушку, то опять трогался с места, не в такт взмахивая рукой. – Жизнь коверкает нас с колыбели, и вместо истинных людей вырастают какие то духовные уроды. Это тяжело, однако приходится мириться с этим. Не будь мучительной разобщённости «я» и «ты», не было бы нужды в Христе, как при победе добра не было бы губительных крестов, эшафотов и виселиц. Да вы взгляните, кто распинает то? Не вы ли и я? И кого? Опять же меня и вас. Надо любить и жалеть людей. И не одних только праведников, но и преступников, и подлецов, и лжецов – вот главная заповедь для человека на земле. Ибо каждый из нас может быть любым из них. Все люди – одна вселенская душа. Вы, конечно, думаете по другому, Анна...

– Я считаю, что вы ошибаетесь, господин Есенин, – ответила Анна, хмурясь, и подумала с горечью: «Заблудившийся человек! Мысли путаные, неверные...» – Я слушала ваши стихи, всё там просто, правдиво и свежо, а Христа в них вроде и нет.

Есенин засмеялся, сказал примирительно:

– Я его никому не показываю... А вы, Анна, верите в Бога?

Голова Анны была всё так же грустно опущена, девушка думала о том, что понадобится немало времени и сил, чтобы помочь ему освободиться от всей этой шелухи.