– Вовсе нет. Я предпочитаю таких, как вы. – Она усмехнулась, и Есенин не мог разгадать, всерьёз она это сказала или только подразнила. – Я проголодалась, ведите меня обедать. – Анна доверчиво взяла его под руку.

18

Отец не допускал мысли, что выбранная сыном дорога – единственная в его жизни. С этим Александр Никитич ни за что не желал мириться. Впрочем, иногда он сознавал, что несправедлив к сыну, что жизненные мерки его узки, что сын его, молодой, здоровый и, по уверениям многих, талантливый, не может стоять в стороне от бурных событий окружающей жизни.

Но таких минут, когда рассудок побеждал чувства уязвлённого самолюбия, обиды и неприязни – чувства ничтожные по своему значению, – выпадало у Александра Никитича мало.

А сын считал претензии отца самовольством или даже самодурством, жалким и оскорбительным. Избегая ненужных стычек с родителем, он с утра до поздней ночи не показывался дома.

В Суриковском кружке он приобщался к тому великому и опасному, чем жили умные, горячие и отпетые головы. Любое поручение являлось для него загадочным и рискованным – он рвался к этому. Есенин выступал вместе с другими писателями в рабочих аудиториях. Он распространял печатаемые кружком тетради «Огней» – журнала демократической направленности; журнал вскоре закрыли, и главный редактор его, писатель Николай Ляшко, был сослан в далёкую сибирскую глушь, на каторгу. Есенин, ожесточись, с бесстрашием, доходящим до ухарства, шёл на ещё большую дерзость: он расклеивал листовки революционного содержания. Он дружил с молодыми рабочими, наведывался в общежития, и никому из ребят не приходило в голову, что прокламации, которые они обнаруживали под койками, на подоконниках, под подушками и даже в своих карманах, приносил русоволосый, свойский и весёлый парень Серёжа Есенин...

Как то утром в корректорской, на следующий день после посещения Есениным холостяцкого общежития, его отозвал в сторону Воскресенский и, в смущении потерев пальцами подбородок, сказал с укором:

– Вы неосторожны, господин Есенин. Как бы вам не нажить неприятностей. Меня просили предостеречь вас от опасности.

– Кто просил?

– Люди, заинтересованные в вашей судьбе.

– Выходит, другим можно, а мне нельзя? Странно и непонятно. – Есенин недоумённо повёл плечом.

– Выходит, так... Откуда у вас листовки?

– Беру у Луки Митрофанова.

– Больше брать не будете. – Воскресенский понизил голос. – Вы подписывали письмо?

Есенин поднял глаза, не понимая:

– Какое письмо? Ах, то, в Думу? Подписывал, а что?

– Копия письма находится в охранном отделении. Идёт опознание всех лиц, подписавших его. Ищейки уже шныряют по общежитиям, по цехам. Наверняка собирают сведения и о вас. Будьте готовы к неожиданностям. Дома не храните ничего такого, что может вызвать хоть малейшее подозрение...

Есенин, скрывая тревогу, попытался засмеяться как можно беспечнее:

– Кроме Библии, ничего подозрительного не держу...

Он даже не предполагал, что за ним установлена слежка. Его деятельность – это лишь писк птенца в могучем весеннем хоре голосов, и едва ли кто обратит внимание на его более чем скромную особу. Но он ошибался. За ним уже велось полицейское наблюдение.

Должность секретаря Суриковского кружка, на которую Есенин был избран, немало воодушевляла его и приподняла в собственных глазах. Опасные предприятия всё более увлекали – он нёсся вперёд не оглядываясь, как молодой конь, закусивший удила.

Критик Русинов незаметно и искусно льстил самолюбию начинающего поэта. В стихах Есенина он открывал всё новые привлекательные качества, находя то красоту и пластичность, то близость к русскому фольклору, то музыкальную подоснову, о чём сам автор и не подозревал.