Критик Русинов незаметно и искусно льстил самолюбию начинающего поэта. В стихах Есенина он открывал всё новые привлекательные качества, находя то красоту и пластичность, то близость к русскому фольклору, то музыкальную подоснову, о чём сам автор и не подозревал. Русинов сумел заинтересовать Есенина. Критик давал дельные советы, увлекая юное воображение к чему то пленительному, хотя и неуловимому, срывал таинственные покрывала, как он выражался, с загадок поэзии, о которых Есенин был так мало наслышан. Русинов щедро рассыпал остроты, подсмеивался над членами кружка. Изысканно одетый, чисто выбритый, надушенный, с тоненькой ниточкой усиков, которые придавали лицу саркастическое выражение, он был элегантен, привлекателен, заметен.

Однажды, прищурив глаз от едкого дыма папироски, он скучающе зевнул и небрежно предложил Есенину:

– Заняться бы чем нибудь дельным, Сергей Александрович. Надоело сидеть сложа руки, когда всё вокруг клокочет и вершатся деяния исторической значимости. Литературу распространять среди рабочей массы вы не пробовали?

– Нет, – сказал Есенин, ничуть не замявшись, словно ждал этого вопроса.

– Может быть, попробуем? – Холёное лицо критика было решительно. – Наденем что попроще и – к черни, в рабочие кварталы со святым и справедливым словом: «Глаголом жечь сердца людей!»

– Боюсь, господин Русинов, не сгожусь для подобных деяний. Опыта нет, храбрости в себе не обнаруживаю. – В неожиданном предложении критика Есенин уловил некие очертания расставляемых сетей.

– Опыт приходит в действии, – сказал Русинов. – Рискнём? Надо оставить свою подпись в великой книге революционной эпохи. А не то опоздаем, Есенин!

Тот приподнял брови с наивностью деревенского простака.

– Боязно что то... Идите уж один к этой книге, где расписываются смельчаки.

– Одному как то не с руки. Подбодрить некому. Я ведь тоже немножко побаиваюсь... Кто из наших суриковцев может пойти со мной, как вы считаете?

– Кому же добровольно охота в петлю лезть?

– Что ж, придётся одному. – Русинов встал и как будто сразу возвысился, смелый, готовый на всё. – Достаточно. Поговорили. Хватит обсуждений и разборов стихов, в большинстве своём серых и бездарных! С кем вы мне посоветуете связаться?

– То есть как с кем? – Есенин недоумённо моргал. – Вам виднее, если пускаетесь в такое предприятие...

– Ладно, я сам попробую, – сказал Русинов, прощаясь. – Кошкаров когда здесь бывает?

– Обещался быть послезавтра. Надо обсудить кое какие издательские дела,..

На следующий день в обеденный час Воскресенский, найдя Есенина в столовой, отвёл его в сторону.

– Имейте в виду, Сергей Александрович, Русинов – провокатор. Служит в охранке.

Есенин отшатнулся, изменился в лице.

– Не может этого быть!

– Доподлинно известно.

– Ай ай ай! Не случайно, значит, он так настойчиво подбивал под меня клинья: тащил к рабочим литературу раздавать.

– А вы? – Глаза Воскресенского, увеличенные стёклами очков, были немигающи и пронзительны.

– Я же не дурак, Владимир Евгеньевич. Вопросы его мне показались скользкими, и я играл в наивность.

– Молодец, – одобрил корректор.

Есенин спросил встревоженно:

– Что же теперь с ним делать, как вести себя? Надо скорее известить об этом всех наших.

– Конечно, – сказал Владимир Евгеньевич. – Но я слышал, им собирается заняться Агафонов, для него это вроде увлекательной игры с огнём. Кстати, у него с Русиновым давние счёты. Это с русиновской помощью Агафонов был отправлен в места отдалённые.