После минутного молчания она спросила жёстко:

– Почему же ты на ней не женишься?

– Если бы я остался жить в селе, то лучшей жены и представить невозможно. – Он помолчал, вглядываясь в красную, тревожную предзакатную мглу. – А в городе двоим деревенским жить не надо: один из них обязательно потянет другого вниз. Это закон.

– Воспитал бы, – сказала Анна с глубоко запрятанной ревностью. – Глядишь, через год другой вышла бы из неё примерная супруга, каких теперь не оберёшься. В кольцах, в поддельных жемчугах...

Есенин не обратил внимания на издевательский тон её совета.

– Воспитатель из меня, я думаю, не получится. Да и времени на это, кажется, не отпущено. Я должен торопиться – цель то неблизко.

Анна, сдерживая дрожь, обняла колени, положив на них голову.

– Живёшь для себя, сударь, о себе печёшься.

– Каждый живёт в первую очередь для себя, – ответил Есенин. – Человек, живя для себя, обогащает своим трудом, своей мыслью других. Вор, разбойник, провокатор – вот эти живут во вред обществу.

– А как же Иисус Христос, которого ты считаешь примером для подражания? Он ведь повелел любить и подлеца, и вора, и провокатора. Выходит, все твои утверждения – мираж, господин Есенин. Оригинальный трюк! – Она чувствовала, что говорит излишне раздражённо, и фразы у неё получаются какие то неживые, книжные, но остановиться не могла.

– Выходит, так... – Он рассмеялся. Анна тряхнула головой, словно отгоняя гнетущие мысли, спросила, меняя разговор:

– Русинов ещё не обнаружился?

– Розыском занялось полицейское управление. Каждого суриковца допрашивали по нескольку раз... Занятие накладывает на человека свою неизгладимую печать. Теперь, оглядываясь назад, восстанавливая облик Русинова, я вспоминаю, что у него были шныряющие глаза, он не мог смотреть на собеседника прямо, а усмехался принуждённо и поэтому фальшиво. У полицейских, в каком бы ранге они ни состояли, улыбка кажется приклеенной, словно похищена она с чужого лица, а взгляд оловянный, устрашающий и глупый. Отвратительный люд! Думаю, что эсеры расправились с Русиновым. Они поступают правильно, физически уничтожая таких... Эсеры мне нравятся!

– И многих они уничтожили, твои эсеры? – В вопросе Анны слышались неведомо откуда взявшиеся насмешка, досада и осуждение.

– Многих. – Есенин увлечённо, с горячностью начал перечислять: – В девятьсот пятом году была брошена бомба в дом смоленского губернатора. На другой день стреляли в Трепова, к сожалению, неудачно. Через неделю пальнули из пушки картечью в молебствующую семью Романовых, промахнулись. В феврале взорван бомбой великий князь Сергей Александрович, московский генерал губернатор. В Варшаве ранили обер полицмейстера. В Баку разорван на мелкие части губернатор Ажакашидзе. В Пензе умертвили генерала Ласовского. В Одессе взорвали жандармское управление, в Полтаве прихлопнули карателя Филонова, в Твери покончили с губернатором Слепцовым. Затем убит адмирал Черноморского флота Чухнин. В Киеве застрелен Столыпин. Да мало ли царских сатрапов полегло от беспощадной руки этих смельчаков!

– А какие были ответные меры правительства? – гневно спросила Анна. – Сколько подлинных борцов за свободу лишилось жизни?

– Это, я думаю, не поддаётся учёту.

– Вот именно: повешены, расстреляны по суду и без суда, погублены на улицах Петербурга, Москвы, Одессы, Киева, Севастополя многие тысячи! Не слишком ли большая плата за жалкую кучку ничтожных царских прислужников? Может быть, ты не прочь встать под штандарт эсеров?

– Что ж, они отважные люди, без таких революции не обойтись, – сказал Есенин.

– И ты готов стрелять в царских опричников?

– Научат стрелять – буду готов.