– Как к Богу.

Признание это как бы подытожило разговор о поэзии.

– Почему же вы замолчали, Есенин? – спросил Попов.

Вмешалась Марфа Ильинична:

– Хватит вам о стихах. Пускай поест.

– Не будет он, мама, не освоился ещё, – сказала Анна. – Освоится со временем, сам станет просить.

Есенин застеснялся ещё больше, от чая отказался, начал прощаться. Марфа Ильинична хлопотливо сокрушалась:

– Так и уйдёте голодным, Серёжа?..

– Я сыт, честное слово...

Попов не преминул напомнить ему:

– За вами, Есенин, стихи для журнала. Не забудьте.

– Спасибо. Не забуду.

Анна провожала его до трамвайной остановки.

– Чего ты сбежал? Не приглянулись мои родные?

– О, они чудесные! Мне среди них было хорошо... Только вот, понимаешь... Маяковского уже читают наизусть, а я всё в нетях, про меня никто даже не подозревает, что есть на земле такой – Есенин.

Она засмеялась: у него был вид обиженного ребёнка.

– Потерпи, милый. Ничего не случится раньше того, чем это должно случиться...

20

Внезапная пропажа критика Русинова привела московскую полицию в замешательство: как это так, канул человек в пучину небытия и концов не оставил? Даже протокола невозможно составить. Должны отыскаться концы!

Полицейский чиновник Фёдоров, получивший нагоняй от начальства, тормошил суриковцев, к которым Русинов был приставлен как агент. Фёдоров наведывался в кружок почти ежедневно, всегда одинаково учтивый, с виноватой улыбкой говорил: «И рад бы не тревожить вас, господа, но служба требует».

Кошкаров Заревой и Есенин сидели в помещении вдвоём, когда вошёл полицейский чиновник. Он казался похудевшим, задерганным, даже колечки усов развились и обвисли – очевидно, было новое внушение за нерасторопность, за леность.

– Я опять к вам, господин Кошкаров, – сказал он, как бы вползая в кабинет. – Извините за столь частые беспокойства. Здравствуйте, господин Есенин!

Кошкаров Заревой был корректен и учтив, он придерживался мудрого правила: не следует доводить псов до того, чтобы они рычали, а то и кинулись на тебя.

– Милости просим, Пётр Степанович. Чем можем служить сегодня? Садитесь, пожалуйста.

Полицейский чиновник осторожно присел на краешек стула и выпрямился.

– Я изучил список членов вашего кружка, Сергей Николаевич, представленный мне господином Есениным. Почти со всеми я познакомился, допросил, то есть побеседовал... Но в списках я почему то не обнаружил господина Агафонова. Вы умышленно не включили его или просто по забывчивости? – Он всем корпусом повернулся к Есенину.

Тот ответил, в неподдельном изумлении поводя плечами:

– А почему он должен быть в списке? Не должен.

– Как так! – Фёдоров взглянул на Кошкарова Заревого, возможно, в этот момент рушилась последняя его надежда отыскать виновника исчезновения агента.

– Мы исключили Агафонова из членов за недостойное поведение, несовместимое с правилами и уставом кружка. Произошло это в тот день, когда он попробовал устроить здесь митинг, помните, это было при вас, Пётр Степанович. Больше эту особу мы не встречали. Где Агафонов, что с ним – нам неизвестно.

– Ах, какая жалость! – вырвался у Фёдорова отчаянный возглас. – Где его теперь искать, ума не приложу. В Калуге такой не проживает и не проживал. – И спросил, рассчитывая застать их врасплох – избитый, обветшалый приём следователей: – Скажите, а какова его настоящая фамилия?

Сергей Николаевич откинулся на спинку стула, неприметно переглянулся с Есениным.