– Я узнал, что вы сочиняете стихи, Сергей Александрович. Наслышан немало лестного о них. Не найдётся ли чего для наших изданий? Что нибудь полегче – для детей.

– Всё у него есть, – поспешила ответить Анна. – И для детей, и для взрослых.

– Пожалуйста, познакомьте меня с вашими опытами, – попросил Владимир Алексеевич. – Возможно, и подойдёт что нибудь... Вы за современной поэзией следите? Вам это необходимо, через неё ощущается дыхание времени.

– По мере возможности. – Есенин постепенно смелел, в его потемневших глазах зажглись светлые точки. – Вы когда нибудь встречали Маяковского? Что это за человек? По единственному стихотворению, что мне довелось прочитать, поэзия его неестественна и груба.

Роман Григорьевич с недоумением взглянул на Есенина.

– Разве есть такой поэт? Я впервые слышу это имя.

– Ничего удивительного, – терпеливо объяснил Попов. – Маяковский делает в поэзии лишь первые шаги, пробные, так сказать, и вполне понятно, что его ещё мало знают. Но он – помяните моё слово – скоро даст о себе знать. Обличьем он весьма любопытен: огромный детина с широченными плечами, лицо по первому впечатлению унылое, даже мрачное, взгляд крупных глаз кажется нелюдимым. А всмотришься – красивое, умное мужское лицо. В особенности, когда улыбается, красив. И появляется уверенность, что мрачным обличьем своим и, как вы верно заметили, нарочитой грубостью скрывает он, по моему, нежность и незащищённость души своей. Так мне подумалось... Беда Маяковского и тех, кто шагает с ним в шеренге, заключается в том, что они, заговорив новым словом, задались целью разрушить всю русскую поэзию и на обломках её воздвигнуть свою, иную.

– Какое нахальство! – возмутилась Надежда Романовна. – Что они, сумасшедшие?

– К сожалению, в здравом уме и трезвой памяти. – Попов улыбнулся. – Просто они молоды и заблуждаются насчёт того, что достаточно одной дерзости – и можно свалить под откос всё накопленное веками. А сваливать то придётся «Слово о полку Игореве», Пушкина, Тютчева...

– Нет такой силы, которая сломила бы русскую литературу, – сказал Роман Григорьевич, поднимая стопку. – Давайте ка выпьем за здоровье её, родной нашей...

– Безусловно, не сломят, – спокойно подтвердил Попов. – Но шума они наделают немало. Это ясно. В преддверии смены эпох особенно заметны и разброд, и шараханье из одной крайности в другую. Этому подвержена в большей степени художественная интеллигенция... Маяковский, на мой взгляд, самый примечательный из всех нынешних бунтарей. Вот послушайте, что он пишет:

Угрюмый дождь скосил глаза.

А за

решёткой

чёткой

железной мысли проводов –

перина.

И на

неё

встающих звёзд

легко оперлись

ноги.

Но гибель

фонарей,

царей

в короне газа,

для глаза

сделала больней

враждующий букет бульварных проституток.

– Какой ужас! – искренне возмутилась Надежда Романовна.

Слушая стихи, Есенин не замечал, как непроизвольно двигались его руки, выдавая внутреннее напряжение, – он завидовал тем, кто уже заявил о себе во всеуслышание, он же топчется на месте, хотя стихи его не уступят стихам иных известных поэтов.

– Что до меня, – сказал Роман Григорьевич, – то я предпочитаю всем новым и голосистым юношам Александра Александровича Блока. Этот человек вобрал в себя всю российскую, петербургскую боль. Чуткость его к малейшим колебаниям человеческой души поражает остротой и участием. Каждая его строчка преисполнена чувством печали, любви и тонкого ума и вызывает слёзы и мучительную тоску о несвершившемся.