Анна неожиданно взлохматила ему волосы.

– Эх ты, гроза высокопоставленных лиц, мститель за несправедливость! – Она сама удивилась своему жесту, но именно этот жест и сблизил их.

Есенин обнял её за плечи, неловко ткнулся лицом ей в шею. Она тотчас встала, отряхнула юбку, помогла ему подняться.

В левую сторону, за лес уходило солнце, вслед за ним тащились по реке, по лесистым буграм бесшумные длинные шлейфы фиолетовых теней. От воды, пробираясь на взгорья, подступала вечерняя свежесть, в низинах туман скапливался в зыбкие лужи.

– Серёжа, тебе хочется есть? – спросила Анна, лицо её было тревожным и радсптным. – Мне – очень.

– Мы забыли! – воскликнул он. – У нас есть пирожные. Хочешь?

– Потерпим до обеда. Поедем к нам, я хочу познакомить тебя со своими.

Есенин немного смутился:

– А это удобно, Анна?

– Конечно. Чего же тебе прятаться? Про тебя все уже знают.

– А как мне себя вести?

– Мне учить тебя нечему. – Она ободряюще улыбнулась. – Изобразишь из себя саму скромность, святость послушника, ни дать ни взять юный Сергий Радонежский с картины Нестерова. Взгляд уронишь долу – ни жив ни мёртв. И никому в голову не придёт, что под этой святостью кроется такая бездна, какие редко встречаются в душах людских. Я ведь тебя изучила немного...

Есенин звонко расхохотался. Анна тоже смеялась...

На пароходике они доплыли до Бородинского моста, сошли и через полчаса уже были около дома Анны.

Перед входом Есенин задержался перевести дух, поправил галстук, пригладил волосы.

– Ты и в самом деле такой трус? Не верится... – Анна отперла дверь своим ключом, провела Есенина в гостиную, следом вошла сама.

– Где вы столько времени пропадали? – спросила Надежда Романовна, сестра Анны. – Мы думали, случилось что... Не садились за стол, ждали. Серёжа?

Есенин, виновато склонив голову, молчал. За него ответила Анна:

– Господину Есенину угодно было прокатиться на Воробьёвы горы. Ему, видите ли, понадобилась высота, откуда он мог бы обозреть поле своей битвы за славу.

Она была беспощадна к нему, должно быть, за его признание, что он любит ещё кого то, кроме неё...

Анна ввела Есенина в круг «своих». Это была коренная московская интеллигентная семья, связанная с типографским и издательским делом. Отец, Роман Григорьевич, высокий, костистый человек с пышными усами на выбритом моложавом лице, окончил Строгановское художественное училище и многие годы трудился в рисовальном цехе типографии товарищества Сытина. Старшая сестра, Серафима Романовна, была секретарём у редактора сытинских изданий Тулупова, сестра Надежда, как и Анна, служила корректором, и Есенин её знал.

Сели за стол. Марфа Ильинична, мать Анны, полная женщина с седеющими волосами, разливала из фаянсовой миски суп. Всем налили вина. Есенин отказался:

– Спасибо, я не пью.

Это привело Романа Григорьевича в крайнее изумление:

– Вот те на! Не верю ушам своим. В наше время да чтоб не выпивать...

– Он следует взглядам графа Толстого, – объяснила Анна. – Мяса не ест, от рыбы воздерживается, сахар не употребляет. Питается преимущественно кореньями и диким мёдом.

Есенин толкнул её коленкой, глазами умоляя не раскрывать его секреты.

– Нет, я не вегетарианец, – как бы оправдываясь, произнёс он.

– Каждому, видать, своё, – примирительно сказал отец. – Лучше следовать за богом Толстым, чем за богом Бахусом. Ну, а мы выпьем. За ваше здоровье, друзья!

Владимир Алексеевич Попов – Анна шепнула Есенину, что это редактор детских журналов, – человек небольшого роста, коренастый, с круглым румяным лицом и умными карими глазами, не скрывал своего живого интереса к Есенину.