После первого стихотворения люди притихли, перестали шелестеть бумагами. Затем, по мере того как он читал, стали аплодировать, чем дальше, тем громче: забыли, что стихи звучат в служебном помещении, в рабочее время.

Проходя мимо, услышав необычное оживление и шум, в корректорскую заглянул Сытин. Вначале он не понял, что тут творится. Лица даже у самых сдержанных корректоров были возбуждены, глаза сияли.

– Что такое, милостивые государи? – не скрывая удивления, спросил Сытин. – Кого чествуете, позвольте узнать?

Коростелев, кашлянув в ладонь, как бы извиняясь, ответил за всех:

– Слушаем нового поэта, Иван Дмитриевич. Вы уж не обессудьте, экспромтом получилось...

Сытин жестом прервал его и спросил Есенина:

– Как живётся у нас, молодой человек? Есенин, если не ошибаюсь...

– Благодарю вас. Привыкаю.

Сытин сел на поданный ему стул.

– Продолжайте...

Многие подумали, что Есенин смутится, оробеет при виде хозяина и скорее всего откажется продолжать чтение. Но он находился в таком состоянии душевного взлёта и восторга, что появись тут сам Иисус Христос, то и тогда не заробел бы и с той же увлечённостью продолжал бы.

Ты поила коня из горстей в поводу,

Отражаясь, берёзы ломались в пруду.

Я смотрел из окошка на синий платок,

Кудри чёрные змейно трепал ветерок.

Мне хотелось в мерцании пенистых струй

С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.

Но с лукавой улыбкой, брызнув на меня,

Унеслася ты вскачь, удилами звеня... –

задушевно выговаривал он, сопровождая певучие слова движением рук, плавным и выразительным, словно дирижировал невидимым оркестром. Дочитав стихотворение, он скромно поклонился и только тут неожиданно застеснялся. Ему хлопали. Сытин, подойдя, сказал поощрительно:

– Отдохнул я малость... Спасибо... – и покинул корректорскую.

Первый день службы прошёл как то неосознанно для Есенина. О конце работы он догадался по тому, что сотрудники начали собираться домой.

Анна Изряднова всё ещё копалась в бумагах, что то раскладывала по порядку, запирала ящики стола, что то прятала в сумочку. Есенин смотрел на её склонённую голову, с прямым пробором в коротко остриженных волосах, на гибкие пальцы, перебирающие листки, на девичьи плечи, обтянутые белой кофточкой, и его как будто кто то подтолкнул к ней.

– Извините, вы идёте домой?

– Да. – Её лицо похорошело от улыбки.

– Позвольте проводить вас? Я один, некуда себя девать... – У него вышло это так просительно, а выражение лица было такое сиротски неприкаянное, что она не сдержала насмешливой, правда необидной, шутки:

– Один? Бедненький, всеми забытый, заброшенный... Ладно, проводите уж.

Теперь они были рядом. Есенину казалось, что он давно знает девушку, долго не видел её, скучал и вот наконец встретил. На душе было легко и спокойно.

– Я всегда хожу домой пешком, – сказала Анна, когда они очутились на улице. – Вы согласны идти?

Он воскликнул с готовностью:

– Ещё как! Я все окрестные переулки измерил. Их тут пропасть, и все кривые. Хожу, хожу – до изнеможения, чтобы, придя домой, броситься в постель и поскорее уснуть. Но всё равно не спится...

– Вы живете один? – Анна искоса приглядывалась к нему.

– Один. Отец живёт рядом.

– Мне не совсем понятно: вы такой общительный, у вас должно быть много приятелей. И вдруг – один.

Есенин прошёл несколько шагов молча, размышляя над её вопросом: действительно, почему же он один?

– Вы правы, Анна. Приятелей у меня в достатке, а вот друга – нет.